Неточные совпадения
— Тебе, Фленушка,
смехи да шутки, — упрекнула ее, обливаясь слезами, Настя. — А у меня сердце
на части разрывается. Привезут жениха, разлучат меня…
Душевный человек был этот Сергей Андреич. Где он — там и
смех и веселье, вон из беседы — хмара
на всех… Любил шутку сшутить, людей посмешить, себя позабавить. А кто людей веселит, за того свет стоит… И любили его, особливо простой народ.
— Ну ладно, ладно. Будет шутку шутить… Рассказывай, как в самом деле ихняя затея варилась, — прервал Колышкин. — Глазком бы посмотреть, как плуты моего крестного оплетать задумали, — с усмешкой прибавил он. — Сидят небось важно, глядят задумчиво, не улыбнутся, толкуют чинно, степенно… А крестный себе
на уме, попирает
смех на сердце, а сам бровью не моргнет: «Толкуйте, мол, голубчики, распоясывайтесь, выкладывайте, что у вас
на уме сидит, а мне как вас насквозь не видеть?..» Ха-ха-ха!..
На слова Марьюшки девицы покатились со
смеху.
— Что ж, матушка, дело молодое — шутки да
смехи еще
на уме… Судьбы Господь не посылает ли? — умильно спросила мать Евсталия. — Женишка не приискали ль родители-то?
— Пучок-от связать бы ему с банный веник, — со
смехом вмешалась Фленушка. — Пусть бы его
на каждый листок по слезинке положил.
Всю троицкую ночь с березками в руках молодые парни и девушки резво и весело, с громким
смехом, с радостными кликами бегают по полям, гоняя русалок, а
на солнечном всходе все вместе купаются в водах, уже безопасных от ухищрений лукавых водяниц…
— Ой! Алексей Трифоныч! — захохотал между тем Колышкин, откидываясь назад
на диване. — Уморишь ты меня, пострел этакой, со
смеху!.. Ишь к чему веру-то применил!.. Ну, парень, заноза же ты, как я посмотрю!.. Услыхали б тебя келейные матери — ух! задали бы трезвону!.. Право!.. Ах, озорник ты этакой!.. Ха-ха-ха!.. Вера не штаны!.. Ха-ха-ха!..
Колышкин так и катался со
смеху… Громкий хохот его гудел по высоким хоромам. Андрей Иваныч с едва заметным удивлением посматривал
на Сергея Андреича.
— У него все возможно. Таков уж норов у крестного, — сказал Сергей Андреич. — Что в голову залезло, клином не выбьешь… Конечно, по достаткам его, особенно же теперь, когда одна дочь осталась, любой первостатейный готов за сына ее посватать, да крестному это все наплевать. Забрело
на мысли — шабаш. Право, не в зятья ли он тебя прочит? — прибавил Колышкин с радушным
смехом, хлопнув рукой по плечу Алексея.
Работы мало, что ни вечер, то
на всполье хороводы, либо песни, либо лясы, балясы да
смехи́
на улице у завалин…
Вдруг послышались
на улице веселый шум и звонкий
смех…
— У тебя, Патапушка, все
смехи да шутки. Без издевок ты ни
на час… Ты ему дело, а он шутки да баламутки, — сказала Манефа.
На кого ни взглянет, все ей кажется, что смеются над нею: «Вот, мол, вдовушка так вдовушка, подцепила молодчика, да и живет с ним без стыда, без совести…» Заговорят ли погромче в соседних комнатах гостиницы, раздастся ли там веселый
смех, все ей думается, что про нее пересуды идут, над нею люди смеются…
Но только что взглянул Колышкин
на вошедшего Алексея, так и покатился со
смеху, схватившись за живот обеими руками.
— А говорить-то не по-людски у кого научился?..
На линии! В окурате!.. У какого шута таких слов нахватал?.. — от
смеха едва мог промолвить он.
Гулянки у тебя
на уме только да
смехи, о молитве и думать забыла…
А Фленушка пуще да пуще хохочет над старицей. Втихомолку и Марьюшка с Парашей посмеиваются и Василий Борисыч; улыбается и степенная, чинная мать Никанора. И как было удержаться от
смеха, глядя
на толстую, раскрасневшуюся с досады уставщицу, всю в грязи, с камилавкой набок, с апостольником чуть не задом наперед. Фленушка не из таковских была, чтоб уступить Аркадии. Чем та больше горячилась, тем громче она хохотала и больше ее к брани подзадоривала.
С пахучими венками из любистка
на головах, с веселыми песнями, с криками, со
смехом толкут они где-нибудь
на огороде ячмень
на обетную кашу, а набравшиеся туда парни заигрывают каждый со своей зазнобой…
Пóд вечер купанье: в одном яру плавают девушки с венками из любистка
на головах, в другом — молодые парни… Но иной молодец, что посмелее, как почнет отмахивать руками по сажени, глядь, и попал в девичий яр, за ним другой, третий… Что
смеху, что крику!.. Таково обрядное купанье
на день Аграфены Купальницы.
— Что?.. Соловушков слушать?.. — весело молвила Фленушка, и беззаботно-веселый
смех ее звонко раздался по Вражку. — Опоздали, молодцы, смолкли соловушки, Петров день
на дворе… Послушать песенок хотите, слушайте, как лягушки квакают… Чу!.. как дергач трещит…
— Ловок ты, парень! — задушевным
смехом хохотала Фленушка. — Забыл, что мы Христовы невесты?.. Как же твое подаренье мне
на руку вздеть?.. Проходу не будет… Матушку тем огорчу.
А у самого
на уме: «Девицы красавицы стаей лебединой пируют у Фленушки, льются речи звонкие, шутками да
смехами речь переливается, горят щечки девушек, блестят очи ясные, высокие груди, что волны, тихо и мерно колышутся…» И сколь было б ему радостно в беседе девичьей, столь же скучно, не́весело было сидеть в трапезе обительской!
Белый день идет к вечеру, честнóй пир идет навеселе.
На приволье, в радости, гости прохлаждаются, за стаканами меж собой беседу ведут… Больше всех говорит, каждым словом смешит подгулявший маленько Чапурин. Речи любимые, разговоры забавные про житье-бытье скитское, про дела черниц молодых, белиц удалых, про ихних дружков-полюбовников. Задушевным
смехом, веселым хохотом беседа каждый рассказ его покрывает.
Вдруг под общий
смех опрометью влетела Устинья Московка. Лицо бледное, головной платок набок, сама растрепанная, глаза красные, слезы в три ручья… С визгом и воплем подбежала к кровати, ринулась
на постель и разразилась рыданьями… Все обступили ее, с участием расспрашивали, но, уткнувши голову в подушку, она ничему не внимала… Догадалась Фленушка, с чего Устинья убивается, но не сказала ни слова, хоть не меньше других вкруг нее суетилась.
— Остепенюсь! Не нарадуешься тогда,
на такого инока глядючи, — с громким
смехом молвил Петр Степаныч.
Побывал у Глафириных, побывал и у Жжениных, побеседовал с матерями, побалясничал с белицами. Надоело. Вспало
на ум проведать товарищей вчерашней погулки. Проходя к домику Марьи Гавриловны мимо Манефиной «стаи», услышал он громкий
смех и веселый говор девиц в горницах Фленушки, остановился и присел под растворенным окном
на завалинке.
— А я так приметил, даром что меньше твоего знаю пройдоху… — сказал
на то Колышкин. — Намедни пожаловал… был у меня. Парой в коляске, в модной одеже, завит, раздушен, закорузлые руки в перчатках. Так и помер я со
смеху… Важный, ровно вельможа! Руки в боки, глаза в потолоки — умора! И послушал бы ты, крестный, как теперь он разговаривает, как про родителей рассуждает… Мерзавец, одно слово — мерзавец!
Неточные совпадения
Так точно думал мой Евгений. // Он в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, // Одним
на время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая в шуме и в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя
смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.
И страшно ей; и торопливо // Татьяна силится бежать: // Нельзя никак; нетерпеливо // Метаясь, хочет закричать: // Не может; дверь толкнул Евгений, // И взорам адских привидений // Явилась дева; ярый
смех // Раздался дико; очи всех, // Копыта, хоботы кривые, // Хвосты хохлатые, клыки, // Усы, кровавы языки, // Рога и пальцы костяные, // Всё указует
на нее, // И все кричат: мое! мое!
Но куклы даже в эти годы // Татьяна в руки не брала; // Про вести города, про моды // Беседы с нею не вела. // И были детские проказы // Ей чужды: страшные рассказы // Зимою в темноте ночей // Пленяли больше сердце ей. // Когда же няня собирала // Для Ольги
на широкий луг // Всех маленьких ее подруг, // Она в горелки не играла, // Ей скучен был и звонкий
смех, // И шум их ветреных утех.
Чичиков разрешился тоже междуиметием
смеха, но, из уважения к генералу, пустил его
на букву э: хе, хе, хе, хе, хе! И туловище его также стало колебаться от
смеха, хотя плечи и не тряслись, потому что не носили густых эполет.
Теперь равнодушно подъезжаю ко всякой незнакомой деревне и равнодушно гляжу
на ее пошлую наружность; моему охлажденному взору неприютно, мне не смешно, и то, что пробудило бы в прежние годы живое движенье в лице,
смех и немолчные речи, то скользит теперь мимо, и безучастное молчание хранят мои недвижные уста. О моя юность! о моя свежесть!