Неточные совпадения
— Ах, Фленушка, Фленушка… и
хотелось бы верить, да не верится, — отирая слезы, сказала Настя. — Вон тятенька-то как осерчал, как
я по твоему наученью свысока поговорила с ним. Не вышло ничего, осерчал только пуще…
Я опять за Настасью,
хотелось допытаться, с чего она постриг в голову себе забрала…
—
Мне всего больше того
хочется, кумушка, чтоб Снежковым показать, как мы в наших захолустьях живем.
— Не обманывай
меня, Настя. Обмануть кресну мать — грех незамолимый, — внушительно говорила Никитишна. — Скажи-ка
мне правду истинную, какие у вас намедни с отцом перекоры были? То в кельи
захотелось, то, гляди-кась, слово какое махнула: «уходом»!
— Неможется, так лежи. Умри, коли
хочется, а сраму делать не смей… Вишь, что вздумала! Да
я тебя в моленной на три замка запру, шаг из дому не дам шагнуть… Неможется!..
Я тебе такую немоготу задам, что ввек не забудешь… Шиш на место!.. А вы, мокрохвостницы, что стали?.. Тащите назад, да если опять вздумаете, так у
меня смотрите: таковских засыплю, что до новых веников не забудете.
— А писано ли где, матушка, чтоб родители по своим прихотям детей губили? — воскликнула Марья Гавриловна, становясь перед Манефой. — Сказано ль это в каких книгах?.. Ах, не поминайте вы
мне, не поминайте!.. — продолжала она, опускаясь на стул против игуменьи. — Забыть, матушка,
хочется… простить, — не поминайте же…
— Уж
я вам говорю, — настаивала Фленушка. — Попробуйте, напишите — сами увидите… Да пожалуйста, Марья Гавриловна, миленькая, душенька, утешьте Настю с Парашей — им-то ведь как
хочется у нас побывать — порадуйте их.
— Напишите в самом деле, сударыня Марья Гавриловна, — стала просить мать Манефа. — Утешьте
меня, хоть последний бы разок поглядела
я на моих голубушек. И им-то повеселее здесь будет; дома-то они все одни да одни — поневоле одурь возьмет, подруг нет, повеселиться
хочется, а не с кем… Здесь Фленушка, Марьюшка… И вы, сударыня, не оставите их своей лаской… Напишите в самом деле, Марья Гавриловна. Уж как
я вам за то благодарна буду, уж как благодарна!
Дьячок
меня полюбил
И звонить позабыл;
По часовне он прошел,
Мне на ножку наступил,
Всю ноженьку раздавил;
Посулил он
мне просфирок решето:
Мне просфирок-то
хочется,
Да с дьячком гулять не
хочется.
Полюбил
меня молоденький попок,
Посулил
мне в полтора рубля платок,
Мне платочка-то
хочется…
Горе
мне, увы
мне во младой во юности!
Хочется пожити — не знаю, как быти,
Мысли побивают, к греху привлекают.
Кому возвещу
я гибель, мое горе?
Кого призову
я со
мной слезно плакать?
Горе
мне, увы
мне по юности жити —
Во младой-то юности мнози борют страсти.
Плоть моя желает больше согрешати.
Юность моя, юность, младое ты время,
Быстро ты стрекаешь, грехи собираешь.
Где бы и не надо — везде поспеваешь,
К Богу ты ленива, во греху радива,
Тебе угождати — Бога прогневляти!..
— Впервой хворала
я смертным недугом, — сказала Манефа, — и все время была без ума, без памяти. Ну как к смерти-то разболеюсь, да тоже не в себе буду… не распоряжусь, как надо?.. Поэтому и
хочется мне загодя устроить тебя, Фленушка, чтоб после моей смерти никто тебя не обидел… В мое добро матери могут вступиться, ведь по уставу именье инокини в обитель идет… А что, Фленушка, не надеть ли тебе, голубушка моя, манатью с черной рясой?..
— Уж истинно сам Господь принес тебя ко
мне, Василий Борисыч, — довольным и благодушным голосом сказала Манефа. — Праздник великий —
хочется поблаголепнее да посветлей его отпраздновать… Да вот еще что — пение-то пением, а убор часовни сам по себе… Кликните, девицы, матушку Аркадию да матушку Таифу — шли бы скорей в келарню сюда…
— Заехал
я сюда, Сергей Андреич, по своему делу. Счастья попытать
хочется… Местечко по приказчичьей части ищу, — сказал Алексей.
— Любиться-то мы любимся, голубчик мой, — сказала Паранька, — да все ж под страхом, под боязнью. А
мне вольной любви
хочется! Передо всеми бы людьми добрыми не зазорно было обнять тебя, не украдкой бы говорить с тобой речи любовные, не краснеть да не зариться со стыда перед подругами…
Наконец все мужики были отпущены, но писарь все-таки не вдруг допустил до себя Алексея. Больно уж
хотелось ему поломаться. Взял какие-то бумаги, глядит в них, перелистывает, дело, дескать, делаю, мешать
мне теперь никто не моги, а ты, друг любезный, постой, подожди, переминайся с ноги на ногу… И то у Морковкина на уме было: не вышло б передряги за то, что накануне сманил он к себе Наталью с грибовной гулянки… Сидит, ломает голову — какая б нужда Алешку в приказ привела.
— Не
хотелось бы
мне продавать парохода, — грустно промолвила Марья Гавриловна. — Все говорят, что пустить хороший пароход на Волгу — дело самое выгодное… Прибыльней того дела по теперешним временам, говорят, не придумаешь. В Казани у брата ото всех так слыхала, и Патап Максимыч то же сказывал, и Сергей Андреич Колышкин.
Хочется мне успокоить Таисеюшку — старица добрая, во всем с нами согласная.
— А больно
хочется жениться на
мне?
— Невдогад
мне было, Флена Васильевна. Простите великодушно, — молвил Василий Борисыч. — Услыхал ваши голоса,
захотелось маленько ночным делом побеседовать.
— Пожалуйте, Патап Максимыч, — входя в гостиную, приветливо молвила Марья Гавриловна. —
Захотелось мне в своих горницах вас угостить. Милости просим!..
Неточные совпадения
В начале моего романа // (Смотрите первую тетрадь) //
Хотелось вроде
мне Альбана // Бал петербургский описать; // Но, развлечен пустым мечтаньем, //
Я занялся воспоминаньем // О ножках
мне знакомых дам. // По вашим узеньким следам, // О ножки, полно заблуждаться! // С изменой юности моей // Пора
мне сделаться умней, // В делах и в слоге поправляться, // И эту пятую тетрадь // От отступлений очищать.
— Видите ли? он всех удовлетворил, — сказал Платонов. — Однако же, скажите просто: есть ли у вас время, что<бы> заехать в одну деревню, отсюда верст десять?
Мне бы
хотелось проститься с сестрой и зятем.
— Послушайте, Петр <Петрович>! Но ведь вы же молитесь, ходите в церковь, не пропускаете,
я знаю, ни утрени, ни вечерни. Вам хоть и не
хочется рано вставать, но ведь вы встаете и идете, — идете в четыре часа утра, когда никто не подымается.
— Теперь, — сказал Чичиков, —
я буду просить даже вас, если можно, сегодня, потому что
мне завтра
хотелось бы выехать из города;
я принес и крепости, и просьбу.
Он на пороге остановился: ему
хотелось пожать
мне руку… и если б
я показал ему малейшее на это желание, то он бросился бы
мне на шею; но
я остался холоден, как камень, — и он вышел.