Неточные совпадения
—
Как же
можно без родительской воли, Патап Максимыч? Этого никак нельзя, — сказал Алексей.
— Эге-ге! — вскрикнула Фленушка и захохотала. — Память-то
какая у тебя короткая стала, Настасья Патаповна! Аль забыла того, кто из Москвы конфеты в бумажных коробках с золотом привозил? Ай да Настя, ай да Настасья Патаповна!
Можно чести приписать! Видно, у тебя с глаз долой, так из думы вон. Так, что ли?.. А?..
— Верю, тятя, — молвила Настя. — Только вот что скажи ты мне: где ж у него был разум,
как он сватал меня? Не видавши ни разу, — ведь не знает же он, какова я из себя, пригожа али нет, — не слыхавши речей моих, — не знает, разумна я али дура какая-нибудь. Знает одно, что у богатого отца молодые дочери есть, ну и давай свататься. Сам, тятя, посуди,
можно ли мне от такого мужа счастья ждать?
— А я видал, — сказал паломник. — Бывало,
как жил в сибирских тайгах, сам доставал это маслицо, все это дело знаю вдоль и поперек. Не в пронос будь слово сказано, знаю,
каким способом и в Россию
можно его вывозить… Смекаете?
У Патапа Максимыча в самом деле новые мысли в голове забродили. Когда он ходил взад и вперед по горницам, гадая про будущие миллионы, приходило ему и то в голову,
как дочерей устроить. «Не Снежковым чета женихи найдутся, — тогда думал он, — а все ж не выдам Настасью за такого шута,
как Михайло Данилыч… Надо мне людей богобоязненных, благочестивых, не скоморохов, что теперь по купечеству пошли. Тогда
можно и небогатого в зятья принять, богатства на всех хватит».
— Знаем и мы эту матку, — ответил дядя Онуфрий, снимая с полки крашеный ставешок и вынимая оттуда компас. —
Как нам, лесникам, матки не знать? Без нее ину пору
можно пропасть… Такая, что ль? — спросил он, показывая свой компас Патапу Максимычу.
— А кому заплатишь-то?.. Платить-то некому!.. — отвечал дядя Онуфрий. — Разве
можно артельному леснику с чужанина хоть малость
какую принять?.. Разве артель спустит ему хошь одну копейку взять со стороны?.. Да вот я старшой у них, «хозяином» называюсь, а возьми-ка я с вашего степенства хоть медну полушку, ребята не поглядят, что я у них голова, что борода у меня седа, разложат да таку вспарку зададут, что и-и… У нас на это строго.
Как, дескать, наобум
можно ладиться.
Задумался Патап Максимыч. Не клеится у него в голове, чтоб отец Михаил стал обманом да плутнями жить, а он ведь тоже уверял… «Ну пущай Дюков, пущай Стуколов — кто их знает, может, и впрямь нечистыми делами занимаются, — раздумывал Патап Максимыч, — а отец-то Михаил?.. Нет, не
можно тому быть… старец благочестивый, игумен домовитый…
Как ему на мошенстве стоять?..»
— Батюшка, — скажет, бывало, ему, — сами вы у себя деньги отнимаете, — иной раз
какой бы
можно оборот сделать, а нет в наличности денег — дело и пропустишь… На ином деле
можно бы такой барыш взять, что и пароход бы выстроили.
— Дурак, значит, хоть его сегодня в Новотроицком за чаем и хвалили, — молвил Макар Тихоныч. —
Как же в кредит денег аль товару не брать? В долги давать, пожалуй, не годится, а коль тебе деньги дают да ты их не берешь, значит, ты безмозглая голова. Бери, да коль статья подойдет, сколь
можно и утяни, тогда настоящее будет дело, потому купец тот же стрелец, чужой оплошки должен ждать. На этом вся коммерция зиждется… Много ль за дочерью Залетов дает?
— Про это бабушка-то надвое сказала, — ляпнул подгулявший Макар Тихоныч. — Хоть седа борода, а за молодого еще постою.
Можно разве Евграшку со мной равнять? Да он ногтя моего не стоит!.. А гляди,
какую королеву за себя брать вздумал… Не по себе, дурак, дерево клонишь — выбирай сортом подешевле, — прибавил он, обратясь к оторопевшему сыну.
— Чтой-то вы, Макар Тихоныч? — вступился Залетов. —
Как же
можно так обижать?
— Дело-то такое, что, если матушка ему
как следует выскажет, он, пожалуй, и послушается, — сказал Пантелей. — Дело-то ведь
какое!.. К палачу в лапы
можно угодить, матушка, в Сибирь пойти на каторгу!..
— Выкинь, выкинь!.. Ах ты, старый греховодник!.. Ах ты, окаянный!.. Выбрось сейчас же, да вымой руки-то!.. Ишь
каку погань привез?.. Это что?.. Четвероконечный!.. А?.. Не видал?.. Где глаза-то были?.. Чтобы духу его в нашем доме не было… Еретицкими яйцами христосоваться вздумал!.. Разве
можно их в моленну внести?.. Выбрось, сейчас же выкинь на двор!.. Эк обмиршился, эк до чего дошел.
К светлой заутрене в ярко освещенную моленную Патапа Максимыча столько набралось народа, сколь
можно было поместиться в ней. Не кручинилась Аксинья Захаровна, что свибловский поп накроет их на тайной службе… Пантелей караульных по задворкам не ставил… В великую ночь Воскресенья Христова всяк человек на молитве… Придет ли на ум кому мстить в такие часы
какому ни есть лютому недругу?..
—
Как забыть?.. Что ты, матушка?.. Христос с тобой…
Можно ль забыть! — зачастила мать казначея.
—
Можно!.. — с жаром сказала Манефа. — По другим местам нельзя, в скитах
можно… Давно бы нас разогнали,
как иргизских, давно бы весь Керженец запустошили, если бы без бережи жили да не было бы у нас сильных благодетелей… Подай, Господи, им доброго здравия и вечного души спасения!..
— Вам надо по первой, — молвила Манефа. —
Как же
можно в третью с вашим капиталом?
— Да
как вам сказать, Сергей Андреич, — потупляясь, ответил Алексей. — Без дела,
можно сказать, безо всякого… Сиднем сижу… И концов тому сидению не вижу.
— Не то чтобы по
какому неудовольствию али противности отошел я, Сергей Андреич, а единственно,
можно сказать, по той причине, что самому Патапу Максимычу так вздумалось. «Ты, говорит, человек молодой, нечего, говорит, тебе киснуть в наших лесах, выплывай, говорит, на большую воду, ищи себе место лучше… А я, говорит, тебя ни в чем не оставлю. Если, говорит, торговлю
какую вздумаешь завести, пиши — я, говорит, тебе всякое вспоможение капиталом, значит, сделаю…»
— Знаю, — молвил Сергей Андреич. — Так мы вот
как сделаем, Алексей Трифоныч: воротится нарочный и по письму Патапа Максимыча взять тебя будет
можно, спосылаю я за тобой. А если что не так, пришлю сказать, что места у меня нет. Понял?
И кляла же тот обед Устинья Московка. Первое дело: свежей рыбки хотелось покушать ей, а главное, Василий Борисыч там сел, да там же и Прасковья Патаповна. Подметив на кладбище,
как поглядывал на нее Василий Борисыч, дала Устинья волю пылкому, ревнивому сердцу… Если б
можно было, взяла бы да и съела девичьего подлипалу… Горячая девка была!..
Прыгнуть,
как Жигарев, пьяному только
можно, потому что Господь, по своему милосердию, ко всякому пьяному, если только он благочестно в святой вере пребывает, ангела для сохранности и обереганья приставляет…
— Этого я не говорил, Патап Максимыч, — возразил Василий Борисыч. —
Как же
можно сказать, что бес все делает?.. Добра никогда он творити не может и правды такожде… Где зло, где неправда, там уж, конечно, дело не наше, его.
— Ну, так ты, Василий Борисыч, ничего, любезный мой, не знаешь… Ничего,
как есть ничего, — продолжал Патап Максимыч. — Дивиться, впрочем, тут нечему: про такие чудеса наши старицы приезжим рассказывать не охотницы. Хочешь — расскажу тебе повесть душеполезну? «Спасибо» скажешь —
можно в тетрадь написать поучения ради.
— А скажи-ка ты мне, Василий Борисыч,
как по твоему замечанью…
Можно по хлебным местам промыслá развести али нельзя?.. — спросил у него Патап Максимыч.
— Да
как же ему в вашу-то пользу тянуть, когда самому за то ответ придется давать? — сказал Патап Максимыч. — Когда
можно было — в просьбах мне не отказывал.
«Поглядели б они, пустобайки чернохвостые, — говорили мужики деревенские, — поглядели б,
как наши ребятишки любят Егориху, а в младенце душа ангельская, к бесовской нечисти разве
можно ей льнуть?»
— А сам-от ты разве не мой? — с ясной улыбкой, обняв Алексея, сказала Марья Гавриловна. — Разве мужу с женой
можно делиться?.. И в Писании сказано: «Оба в плоть едину»… Что твое — мое, что мое — твое. По моему рассужденью так, не знаю,
как по твоему.
— Не управиться! — ответил Алексей. — Потому что уж оченно много хлопот… Сами посудите, Сергей Андреич: и пароход отправить, и дом к свадьбе прибрать
как следует… Нельзя же-с… Надо опять, чтобы все было в близире, чтобы все, значит, самый первый сорт… А к родителям что же-с?.. К родителям во всякое время
можно спосылать.
— Вот теперь сами изволите слышать, матушка, — полушепотом молвил Марко Данилыч. —
Можно разве здесь в эту ночь такие слова говорить?.. Да еще при всем народе,
как давеча?.. Вам бы, матушка, поначалить ихнюю милость, а то сами изволите знать, что здесь недолго до беды… — прибавил он.
— Да,
можно сказать, ничем, — с досадой ответил Василий Борисыч. —
Какой это собор?.. Просто содом!.. Толков много, а толку в заводях нет.
— Да разве
можно с этим народом
какое ни на есть дело сделать? — сказал московский посланник. — О чем ни зачни, ни ползет, ни лезет, ни вон нейдет.
— Хоть для пробы мáленько дельце завели бы, небольшую бы ватажку на откуп взяли, — продолжал Смолокуров. — После за совет мне спасибо сказали бы. Лиха беда начать, а там все
как по маслу пойдет. Право, подумайте — барыши хорошие, дело вести
можно.
— Мошенник народ, — сказал он. — Много уменья, много терпенья надобно с ними иметь! С одной стороны — народ плут, только и норовит обмануть хозяина, с другой стороны — урезный пьяница. Страхом да строгостью только и
можно его в руках держать. И не бей ты астраханского вора дубьем, бей его лучше рублем — вычеты постанови, да после того не спускай ему самой последней копейки; всяко лыко в строку пускай. И на того не гляди, что смиренником смотрит.
Как только зазнался который, прижми его при расчете.
—
Можно, все
можно. Отчего ж нельзя? — ласково и нежно заговорил Сушило, поглаживая бородку. — Чем скорей, тем лучше: и для нас способнее, и для вас приятнее. Отзвонил да с колокольни долой,
как у нас говорится. Хе-хе-хе!..
— Помилуйте, почтеннейший господин Чапурин,
как же возможно вашу хлеб-соль нам позабыть? — молвил Алексей. — Хоша в те времена и в крестьянстве я числился, никакого авантажу за собой не имел, однако ж забыть того не могу… Справляй, справляй, а ты, Марья Гавриловна… Не
можно того, чтоб не угостить господина Чапурина. Сами у него угощались, и я и ты.
—
Какой же он тебе посрамитель? Времени хоть немного, а, Бог даст, управимся… А ему посрамление будет… И на пристани и на бирже всем, всем расскажу, каков он есть человек,
можно ль к нему хоть на самую малость доверия иметь. Все расскажу: и про саврасок, и про то,
как долги его со счетов скинуты, и сколько любил ты его, сколько жаловал при бедности… На грош ему не будет веры… Всучу щетинку, кредита лишу!
— Полно-ка, батька, смеяться-то! — попрекнула мужа Аксинья Захаровна. — Дó смеху ли тут!.. Эка напасть-то
какая, эка напасть!.. Ах, Марья Гавриловна, Марья Гавриловна!..
Можно ль было чаять того?.. Накажет ее Господь, не пошлет счастья…