Неточные совпадения
— Из Москвы, из Хвалыни, из Казани пишут про епископа, что как есть совсем правильный, — молвил Патап Максимыч. — Все мои покупатели ему последуют. Не ссориться с ними из-за таких пустяков… Как они, так и мы. А что есть у иных сумнение, так
это правда, точно есть. И в Городце не хотят Матвея в часовню пускать, зазорен, дескать, за деньги что хочешь
сделает. Про епископа Софрония тоже толкуют… Кто их разберет?.. Ну их к Богу — чайку бы поскорей.
Удачно проведя день, Чапурин был в духе и за чаем шутки шутил с домашними. По
этому одному видно было, что съездил он подобру-поздорову, на базаре
сделал оборот хороший; и все у него клеилось, шло как по маслу.
— Как отцу сказано, так и
сделаем, — «уходом», — отвечала Фленушка. —
Это уж моих рук дело, слушайся только меня да не мешай. Ты вот что
делай: приедет жених, не прячься, не бегай, говори с ним, как водится, да словечко как-нибудь и вверни, что я, мол, в скитах выросла, из детства, мол, желание возымела Богу послужить, черну рясу надеть… А потом просись у отца на лето к нам в обитель гостить, не то матушку Манефу упроси, чтоб она оставила у вас меня.
Это еще лучше будет.
— Что же
это ты, на срам, что ли, хочешь поднять меня перед гостями?.. А?.. На смех ты
это делаешь, что ли?.. Да говори же, спасенница… Целый, почитай, вечер с гостями сидела, все ее видели, и вдруг, ни с того ни с сего, ночью, в самые невесткины именины, домой собраться изволила!.. Сказывай, что на уме?.. Ну!.. Да что ты проглотила язык-от?
— Бог милостив, — промолвил паломник. — И не из таких напастей Господь людей выносит… Не суетись, Патап Максимыч, — надо дело ладом
делать. Сам я глядел на дорогу: тропа одна, поворотов, как мы от паленой с верхушки сосны отъехали, в самом деле ни единого не было. Может, на
эту зиму лесники ину тропу пробили, не прошлогоднюю.
Это и в сибирских тайгах зачастую бывает… Не бойся — со мной матка есть, она на путь выведет. Не бойся, говорю я тебе.
— Скликнуть артель не мудреное дело, только не знаю, как
это сделать, потому что такого дела у нас николи не бывало. Боле тридцати годов с топором хожу, а никогда того не бывало, чтоб из артели кого на сторону брали, — рассуждал дядя Онуфрий.
— У меня в городу дружок есть, барин, по всякой науке человек дошлый, — сказал он. — Сем-ка я съезжу к нему с
этим песком да покучусь ему испробовать, можно ль из него золото
сделать… Если выйдет из него заправское золото — ничего не пожалею, что есть добра, все в оборот пущу… А до той поры, гневись, не гневись, Яким Прохорыч, к вашему делу не приступлю, потому что оно покаместь для меня потемки… Да!
— Что же настоечки-то?.. Перед чайком-то?.. Вот зверобойная, а вот зорная, а
эта на трефоли настояна… А не то сладенькой не изволишь ли?.. Яким Прохорыч, ты любезненькой мой, человек знакомый, и ты тоже, Самсон Михайлович, вас потчевать много не стану. Кушайте, касатики,
сделайте Божескую милость.
—
Это так, отче,
это ты верно говоришь, — сказал Патап Максимыч. — Ну, так как же из того песку золото
делать?
— Живет у меня молодой парень, на все дела руки у него золотые, — спокойным голосом продолжал Патап Максимыч. — Приказчиком его
сделал по токарням, отчасти по хозяйству. Больно приглянулся он мне — башка разумная. А я стар становлюсь, сыновьями Господь не благословил, помощников нет, вот и хочу я
этому самому приказчику не вдруг, а так, знаешь, исподволь, помаленько домовое хозяйство на руки сдать… А там что Бог даст…
— Так, Ефрема Сирина, — продолжала мать Виринея. — А знаете ли вы, срамницы, что
это за святой, знаете ли, что на святую память его
делать надобно?
— А то, что
этот самый Дюков того проходимца к нам и завез, — отвечал Пантелей. — Дело было накануне именин Аксиньи Захаровны. Приехали нежданные, незваные — ровно с неба свалились. И все-то шепчутся, ото всех хоронятся. Добрые люди так разве
делают?.. Коли нет на уме ду́рна, зачем людей таиться?
— А я так полагаю, что для вас одних он только
это и
сделает, — сказала Фленушка. — Только вы пропишите, что вам самим желательно Настю с Парашей повидать, и попросите, чтоб он к вам отпустил их, а насчет того, что за матушкой станут приглядывать, не поминайте.
— Понять не могу, Фленушка, с чего ты взяла, чтобы Патап Максимыч для меня
это сделал. Что я ему? — говорила Марья Гавриловна.
— Ничего не
сделает, — подхватила Фленушка. — Так подстроим, что пикнуть ему будет нельзя. Сказано: жива быть не хочу, коль
этого дела не состряпаю. Значит, так и будет.
— Выгодное дело!.. Выгодное дело!.. — говорил, покачивая головой, старик. — Да за
это выгодное дело в прежни годы, при старых царях, горячим оловом горла заливали… Ноне хоша того не
делают, а все ж не бархатом спину на площади гладят…
И слышит незлобные речи, видит, с какой кротостью переносит
этот крутой человек свое горе… Не мстить собирается, благодеянье хочет оказать погубителю своей дочери… Размягчилось сердце Алексеево, а как сведал он, что в последние часы своей жизни Настя умолила отца не
делать зла своему соблазнителю, такая на него грусть напала, что не мог он слез сдержать и разразился у ног Патапа Максимыча громкими рыданьями. Не вовсе еще очерствел он тогда.
— Мое дело другое, сударыня. Ради христианского покоя
это делаю, ради безмятежного жития. Поневоле так поступаю… А вы человек вольный, творите волю свою, якоже хощете… А я было так думала, что нам вместе жить, вместе и помереть… Больно уж привыкла я к вам.
— Право, не знаю, матушка, что и сказать вам на́
это, — ответил Василий Борисыч. — Больно бы пора уж мне в Москву-то. Там тоже на Петров день собрание думали
делать… Поди, чать, заждались меня. Шутка ли! Больше десяти недель, как и́з дому выехал.
— На
этот счет и велено мне с вами переговорить, — молвила Фленушка. — Дело общее, всем бы надо вместе обсудить его, как и что
делать.
— Ничего такого не было, — ответил Алексей, подняв голову. — Ни за кого выдавать ее не думали, а чтоб сама над собой что
сделала — так
это пустое вранье.
Сам бы, пожалуй, к хорошему месту тотчас же тебя и пристроил, потому что вижу — голова ты с мозгом, никакое дело из рук у тебя не валится,
это я от самого Патапа Максимыча не один раз слыхал, — только сам посуди, умная голова, могу ли я для тебя
это сделать, коли у вас что-нибудь вышло с Патапом Максимычем?
— Сказано — нельзя, — возвысив голос, проговорил писарь. — Справки надо собрать, впрямь ли квитанция представлена, подати уплочены ли, под судом не состоишь ли, к следствию какому не прикосновен ли, взысканий на тебя не поступало ль, жалоб, долговых претензий…
Этого сделать скоро нельзя.
— Знаю, парень, знаю… Патап Максимыч все до тонкости мне рассказывал, — молвил Михайло Васильич. — А ты умно тогда
сделал, что оглобли-то поворотил. Не ровен час, голубчик, попал бы в скит, и тебе бы тогда, пожалуй, да и нам с тобой на калачи досталось… Ты смотри про
это дело никому не сказывай… Покаместь суд не кончился, нишкни да помалкивай.
— Погоди, погоди, — громко сказал голова Алексею, когда тот взялся за дверную скобу. — Так уж и быть, ради милого дружка и сережка из ушка!.. Ради Патапа Максимыча по-твоему
сделаю, завтра поутру побывай в приказе — приеду, обделаю… А уж
это я тебе скажу все едино, что ты у меня от сердца кусок отрываешь… Тенетнику-то что, мошки-то!.. Улов-от на заре какой будет!..
— За
этим дело не станет, завтра ж облечем тебя в ангельский образ…» Что тут
делать?..
—
Этого я не говорил, Патап Максимыч, — возразил Василий Борисыч. — Как же можно сказать, что бес все
делает?.. Добра никогда он творити не может и правды такожде… Где зло, где неправда, там уж, конечно, дело не наше, его.
— Ох, уж и Никита-то Васильич твои же речи мне отписывает, — горько вздохнула Манефа. — И он пишет, что много старания Громовы прилагали, два раза обедами самых набольших генералов кормили, праздник особенный на даче им
делали, а ни в чем успеха не получили. Все, говорят, для вас рады
сделать, а насчет
этого дела и не просите, такой, дескать, строгий о староверах указ вышел, что теперь никакой министр не посмеет ни самой малой ослабы попустить…
— Как перед Богом, матушка, — ответил он. — Что мне? Из-за чего мне клепать на них?.. Мне бы хвалить да защищать их надо; так и
делаю везде, а с вами, матушка, я по всей откровенности — душа моя перед вами, как перед Богом, раскрыта. Потому вижу я в вас великую по вере ревность и многие добродетели… Мало теперь, матушка, людей, с кем бы и потужить-то было об
этом, с кем бы и поскорбеть о падении благочестия… Вы уж простите меня Христа ради, что я разговорами своими, кажись, вас припечалил.
— Как же
это сделать? — едва слышно проговорила Марья Гавриловна, поникая головой в объятья Алексея.
Скоро
этого дела
сделать никак невозможно, а если три недели еще пропустить, так
этих проклятых неустоек да простоев столько накопится, что, пожалуй, и пароход-от не будет стоить того…
— Сам не знаю, что
делать, — холодно ответил Алексей. — Ума приложить не могу… Маклер, правда, советует… Да
этого нельзя…
Этого никак невозможно!.. Большие тогда надо убытки принять…
— Да ведь сказал же я тебе, что без того дома нельзя купить, чтоб самой тебе в гражданской палате в книге не расписаться, — сказал Алексей. — А если до венца с людьми видеться не хочешь, как же
это сделать-то?
На ту пору у Колышкина из посторонних никого не было. Как только сказали ему о приходе Алексея, тотчас велел он позвать его, чтоб с глазу на глаз пожурить хорошенько: «Так, дескать, добрые люди не
делают, столь долго ждать себя не заставляют…» А затем объявить, что «Успех» не мог его дождаться, убежал с кладью до Рыбинска, но
это не беда: для любимца Патапа Максимыча у него на другом пароходе место готово, хоть тем же днем поступай.
— Уж и подлинно чудеса, матушка… Святы твои слова — «чудеса»!.. Да уж такие чудеса, что волосы дыбом… Все, матушка, диву дались и наши, и по другим обителям… Хоть она и важного роду, хоть и богатая, а, кажись бы, непригоже ей было так уезжать… Не была в счету сестер обительских, а все ж в честной обители житие провождала. Нехорошо, нехорошо она
это сделала — надо б и стыда хоть маленько иметь, — пересыпала свою речь добродушная мать Виринея.
— По-твоему, хорошо этак томить человека?.. Водишь ты меня третий год… Сама рассуди, хорошо ль
это делаешь?.. — страстно дрожащим голосом проговорил Самоквасов.
— Ах ты, Господи, Господи! — пуще прежнего горевала Таисея. — Что тут
делать?.. Матушка!.. Подумай — ведь
это чуть не четвертая доля всего нашего доходу!.. Надо будет совсем разориться!.. Помилуй ты нас, матушка, помилосердуй ради Царя Небесного… Как Бог, так и ты.
— Да разве можно с
этим народом какое ни на есть дело
сделать? — сказал московский посланник. — О чем ни зачни, ни ползет, ни лезет, ни вон нейдет.
— Я бы, пожалуй, не прочь хоть сейчас отселе, — сказал он Чапурину. — Чего еще ждать?.. Матушка Манефа не хотела вечор меня поддержать. Ну и Бог с ней!.. А после
этого здесь
делать мне нечего.
— Знаю
это, знаю, сердечная моя, милая, — припадая к плечу Аграфены Петровны, говорила Дуня. — Да что ж делать-то мне? Нехотя согрешишь. Тошненько в такой жизни!.. Измаялась я!
— Так-то оно так, — сказала Манефа. — Да как же
это сделать? Не к Рассохиным же его… Больно уж там пьяно́ — матушка-то Досифея с Петрова дня опять закурила… Разговелась, сердечная!.. Невозможно к ней Василья Борисыча!.. Оскорбится.
— А, нет, не говорите!.. Не говорите
этого!.. — сказал отец Родион. — В добром деле не должно раскаиваться… Нет, уж вы их привозите… Уж
сделайте такое ваше одолжение!.. Параскевой, кажись, невесту-то звать. Старшая-то Анастасия была, да померла у пса смердящего!..
— Нет, уж вы
сделайте такое ваше одолжение, — продолжал Петр Степаныч. — Я вам зá
это сейчас же четвертную, не надрываючи, — уговаривал его Петр Степаныч.
— Как же, матушка, не беспокоиться? Завтра ведь десятое число — срок. Не заплачу сегодня, завтра толки пойдут. А вы сами знаете, каково
это торговому человеку, — говорил Патап Максимыч. — Нет, уж
сделайте такое ваше одолжение, не задерживайте — на пристань идти пора.
— Что правда, то правда, — молвил Патап Максимыч. — Счастья Бог ей не пошлет… И теперь муженек-от чуть не половину именья на себя переписал, остальным распоряжается, не спросясь ее… Горька была доля Марьи Гавриловны за первым мужем, от нового, пожалуй, хуже достанется. Тот по крайности богатство ей дал, а
этот, году не пройдет, оберет ее до ниточки… И ништо!.. Вздоров не
делай!.. Сама виновата!.. Сама себя раба бьет, коль не чисто жнет. А из него вышел самый негодящий человек.