Неточные совпадения
— А тебе тоже бы молчать, спасенная душа, — отвечал Патап Максимыч сестре, взглянув на нее исподлобья. — Промеж мужа и жены советниц не надо. Не люблю, терпеть не могу!.. Слушай же, Аксинья Захаровна, — продолжал он, смягчая
голос, —
скажи стряпухе Арине, взяла бы двух баб на подмогу. Коли нет из наших работниц ловких на стряпню, на деревнях поискала бы. Да вот Анафролью можно прихватить. Ведь она у тебя больше при келарне? — обратился он к Манефе.
Настя отерла слезы передником и отняла его от лица. Изумились отец с матерью, взглянув на нее. Точно не Настя, другая какая-то девушка стала перед ними. Гордо подняв голову, величаво подошла она к отцу и ровным, твердым, сдержанным
голосом, как бы отчеканивая каждое слово,
сказала...
— Так помни же мое слово и всем игуменьям повести, — кипя гневом,
сказал Патап Максимыч, — если Настасья уходом уйдет в какой-нибудь скит, — и твоей обители и всем вашим скитам конец… Слово мое крепко… А ты, Настасья, — прибавил он, понизив
голос, — дурь из головы выкинь… Слышишь?.. Ишь какая невеста Христова проявилась!.. Чтоб я не слыхал таких речей…
— Сделаю по-твоему, Фленушка, —
сказала Настя. — Сегодня же сделаю. А его видела? — прибавила она, понизив
голос.
— Что ты, Настасья? — смутясь от слов дочери и понизив
голос,
сказал Патап Максимыч. — В уме ли?.. Да как у тебя язык повернулся такое слово
сказать?
— Мое, брат, место завсегда при мне, — отвечал Микешка. — Аль не знаешь, какой я здесь человек? Хозяйский шурин, Аксинье Захаровне брат родной. Ты не смотри, что я в отрепье хожу… — свысока заговорил Микешка и вдруг, понизив
голос и кланяясь,
сказал: — Дай, Алексей Трифоныч, двугривенничек!
— А ты горла-то зря не распускай, — в свою очередь возвысив
голос,
сказал ей Патап Максимыч.
— Никак не признать, —
сказал Патап Максимыч. —
Голос будто знакомый, а вспомнить не могу.
Долго в своей боковушке рассказывала Аксинья Захаровна Аграфене Петровне про все чудное, что творилось с Настасьей с того дня, как отец
сказал ей про суженого. Толковали потом про молодого Снежкова. И той и другой не пришелся он по нраву. Смолкла Аксинья Захаровна, и вместо плаксивого ее
голоса послышался легкий старушечий храп: започила сном именинница. Смолкли в светлице долго и весело щебетавшие Настя с Фленушкой. Во всем дому стало тихо, лишь в передней горнице мерно стучит часовой маятник.
— Весть Господь пути праведных, путь же нечестивых погибнет!.. —
сказал он потом громким
голосом.
— Расскажи ему, отче, как вы с песком тем справляетесь, —
сказал он потом мягким
голосом.
— Теперь о деле потолкуем, —
сказал он спокойным
голосом, садясь на кресло. — Садись, отче!
— Слава Богу, сударыня, —
сказала Манефа и, понизив
голос, прибавила: — Братец-от очень скорбит, что вы его не посетили… Сам себя бранит, желательно было ему самому приехать к вам позвать к себе, да дела такие подошли, задержали. Очень уж он опасается, не оскорбились бы вы…
— Да так-то оно так, сударыня, —
сказала, взглянув на Марью Гавриловну и понизив
голос, Манефа. — К тому только речь моя, что, живучи столько в обители, ни смирению, ни послушанию она не научилась… А это маленько обидно. Кому не доведись, всяк осудить меня может: тетка-де родная, а не сумела племянницу научить. Вот про что говорю я, сударыня.
— А видишь ли, матушка, —
сказал Пантелей, — третьего дня, ходивши целый день по хозяйству, зашел я в сумерки в подклет и прилег на полати. Заснул… только меня ровно кто в бок толкнул — слышу разговоры. Рядом тут приказчикова боковуша. Слышу, там говорят, а сами впотьмах… Слышу Стуколова
голос и Патапа Максимыча, Дюков тут же был, только молчал все, и Алексей тут же. Ну и наслышался я, матушка.
— Молчи, говорят тебе, — топнув ногой, не своим
голосом крикнула Настя. — Бессовестный ты человек!.. Думаешь, плакаться буду, убиваться?.. Не на такую напал!.. Нипочем сокрушаться не стану… Слышишь — нипочем… Только вот что
скажу я тебе, молодец… Коль заведется у тебя другая — разлучнице не жить… Да и тебе не корыстно будет… Помни мое слово!
После недолгого молчанья Алексей, не выпуская Настиной руки,
сказал ей робким
голосом, запинаясь на каждом слове...
— Был я на Ветлуге-то, — понизив
голос,
сказал Патап Максимыч. — Мошенники!..
— Отчего ж не поучить?.. С великою радостью! —
сказал Василий Борисыч. — Только ведь надо прежде
голоса попробовать: какие у вас
голоса — без того нельзя.
— Все матушке
скажу… Погоди у меня, воструха! — ворчала Назарета и решительным
голосом приказала белицам домой собираться.
— Ехать пора мне, —
сказал он задрожавшим от такой вести
голосом. — Матушка Манефа скорей наказывала ехать… Путь не ближний… Лошади заложены.
Смутилась, опустила глаза… Слова не может
сказать… Заговорил Алексей — Евграфов
голос, его говор…
Оглянув стоявших, улыбнулась Настя ясной улыбкой и
голосом тихим, как жужжанье пчелки,
сказала...
— Тятенька, миленький, простимся еще разок… —
сказала упадавшим
голосом Настя.
Сроду впервые
сказал перед отцом он неправду. Оттого и
голос дрогнул немножко.
— Побывайте в степях, посмотрите, — молвил Василий Борисыч. — Да… Вот что я вам, Михайло Васильич,
скажу, — продолжал он, возвыся
голос, — когда Христос сошел на землю и принял на себя знак рабий, восхотел он, Владыко, бедность и нищету освятить. Того ради избрал для своего рождества самое бедное место, какое было тогда на земле. И родился Царь Небесный в тесном грязном вертепе среди скотов бессловесных… Поди теперь в наши степи — что ни дом, то вертеп Вифлеемский.
Капитан подпер бока руками и, склонясь немножко на сторону, ровным
голосом, но с усмешкой
сказал Алексею, подмигивая стоявшим на набережной...
Радостно блеснули большие голубые, добротой сиявшие и когда-то во время оно многих молодцев сокрушавшие очи Таисеи. Улыбка озарила сморщенное, померкшее от лет крохотное личико игуменьи. Низко поклонясь Манефе,
сказала она ясным
голосом...
— Привыкла я к ней, Фленушка, невдолге ходит за мной, а уж так я к ней приобыкла, так приобыкла, что без нее мне оченно будет трудно, — понизив
голос,
сказала Манефа. — За мной-то кому же ходить?.. А Софью опять в ключи не возьму… Нет, нет, ни за какие блага!.. Опротивела!.. Не видать бы мне скаредных глаз ее…
— Уж, право, не знаю, что и
сказать вам, — в досаде, взволнованным
голосом молвил Василий Борисыч. — Вот уж впрямь, что ни вон, ни в избу, ни со двора, ни на двор. Поневоле затылок зачешешь.
— Это что? — ровным, невозмутимым
голосом повелительно
сказала она. — Свары заводить?.. Сейчас к Бояркиным!.. Кони готовы — ступай!
— Ну, уж ты и осерчал! — жалобным
голосом проговорил Василий Борисыч. —
Сказать ничего нельзя!.. Право… Чем бы посоветовать, потужить со мной, а он браниться!.. А еще приятель…
— Король-девка! — вскликнула Дарья Никитишна. — Только знаешь, что
скажу я тебе нá это, Дунюшка? Живучи с такою женой, муж-то не вытерпел бы, не гудок, а плеть в руки взял бы — запела б песню другим
голосом, как раз-другой обошел бы он тебя дубовым корешком.
А была б у нас сказка теперь, а не дело, — продолжала Фленушка взволнованным
голосом и отчеканивая каждое слово, — был бы мой молодец в самом деле Иваном-царевичем, что на сивке, на бурке, на вещей каурке, в шапке-невидимке подъехал к нам под окно, я бы
сказала ему, всю бы правду свою ему выпела: «Ты не жди, Иван-царевич, от меня доброй доли, поезжай, Иван-царевич, по белому свету, поищи себе, царевич, жены по мысли, а я для тебя не сгодилась, не такая я уродилась.
Но тот задыхающимся
голосом шепотом
сказал ему...
Неточные совпадения
Бывало, льстивый
голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то
сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
— Что? —
сказал Селифан медленным
голосом.
— Приятное столкновенье, —
сказал голос того же самого, который окружил его поясницу. Это был Вишнепокромов. — Готовился было пройти лавку без вниманья, вдруг вижу знакомое лицо — как отказаться от приятного удовольствия! Нечего
сказать, сукна в этом году несравненно лучше. Ведь это стыд, срам! Я никак не мог было отыскать… Я готов тридцать рублей, сорок рублей… возьми пятьдесят даже, но дай хорошего. По мне, или иметь вещь, которая бы, точно, была уже отличнейшая, или уж лучше вовсе не иметь. Не так ли?
— Попробую, приложу старанья, сколько хватит сил, —
сказал Хлобуев. И в
голосе его было заметно ободренье, спина распрямилась, и голова приподнялась, как у человека, которому светит надежда. — Вижу, что вас Бог наградил разуменьем, и вы знаете иное лучше нас, близоруких людей.
— В самом слове нет ничего оскорбительного, —
сказал Тентетников, — но в смысле слова, но в
голосе, с которым сказано оно, заключается оскорбленье. Ты — это значит: «Помни, что ты дрянь; я принимаю тебя потому только, что нет никого лучше, а приехала какая-нибудь княжна Юзякина, — ты знай свое место, стой у порога». Вот что это значит!