Неточные совпадения
— А
вот как возьму лестовку да ради Христова праздника отстегаю
тебя, — с притворным негодованьем сказала Аксинья Захаровна, — так
и будешь знать, какая слава!.. Ишь что вздумала!.. Пусти их снег полоть за околицу!.. Да теперь, поди чай, парней-то туда что навалило:
и своих,
и из Шишинки,
и из Назаровой!.. Долго ль до греха?.. Девки вы молодые, дочери отецкие: след ли вам по ночам хвосты мочить?
— Кто
тебе про сговор сказал? — ответил Патап Максимыч. —
И на разум мне того не приходило. Приедут гости к имениннице —
вот и все. Ни смотрин, ни сговора не будет;
и про то, чтоб невесту пропить, не будет речи. Поглядят друг на дружку, повидаются, поговорят кой о чем
и ознакомятся, оно все-таки лучше.
Ты покаместь Настасье ничего не говори.
— А я что говорила
тебе, то
и теперь скажу, — продолжала Фекла. — Как бы
вот не горе-то наше великое, как бы не наше разоренье-то, он бы сватов к Параньке заслал. Давно про нее заговаривал. А теперь, знамо дело, бесприданница, побрезгует…
—
Вот еще! Одного! — вспыхнула Фленушка. — Он станет насмехаться, а
ты его люби. Да ни за что на свете! Ваську Шибаева полюблю — так
вот он
и знай, — с лукавой усмешкой, глядя на приятельницу, бойко молвила Фленушка.
— Без
тебя знаю, что моя, — слегка нахмурясь, молвил Патап Максимыч. — Захочу, не одну тысячу народу сгоню кормиться… Захочу, всю улицу столами загорожу,
и все это будет не твоего бабьего ума дело. Ваше бабье дело молчать да слушать, что большак приказывает!..
Вот тебе… сказ!
— А
тебе тоже бы молчать, спасенная душа, — отвечал Патап Максимыч сестре, взглянув на нее исподлобья. — Промеж мужа
и жены советниц не надо. Не люблю, терпеть не могу!.. Слушай же, Аксинья Захаровна, — продолжал он, смягчая голос, — скажи стряпухе Арине, взяла бы двух баб на подмогу. Коли нет из наших работниц ловких на стряпню, на деревнях поискала бы. Да
вот Анафролью можно прихватить. Ведь она у
тебя больше при келарне? — обратился он к Манефе.
— Заладил себе, как сорока Якова: муж да муж, — молвила на то Аксинья Захаровна. — Только
и речей у
тебя. Хоть бы пожалел маленько девку-то.
Ты бы лучше
вот послушал, что матушка Манефа про скитских «сирот» говорит. Про тех, что меж обителей особняком по своим кельям живут. Старухи старые, хворые; пить-есть хотят, а взять неоткуда.
—
Вот тебе тридцать пять рублев, — молвил тысячник, вынимая десятирублевую
и отдавая ее Манефе. — Деньги счел по старине, на ассигнации. Раздай по рублю на двор, — примолвил сестре.
— Некогда мне с
тобой балясы точить, — молвила Фленушка. — Пожалуй, еще Матрена из бани пойдет да увидит нас с
тобой, либо в горницах меня хватятся… Настасья Патаповна кланяться велела.
Вот кто… Она по
тебе сокрушается… Полюбила с первого взгляда… Вишь глаза-то у
тебя, долговязого, какие непутные, только взглянул на девку, тотчас
и приворожил… Велишь, что ли, кланяться?
— Ради милого
и без венца нашей сестре не жаль себя потерять! — сказала Фленушка. — Не тужи… Не удастся свадьба «честью», «уходом» ее справим… Будь спокоен, я за дело берусь, значит, будет верно…
Вот подожди, придет лето: бежим
и окрутим
тебя с Настасьей… У нее положено, коль не за
тебя, ни за кого нейти…
И жених приедет во двор, да поворотит оглобли, как несолоно хлебал… Не вешай головы, молодец, наше от нас не уйдет!
— Да
ты белены объелся али спьяну мелешь, сам не знаешь что? — сказала Фленушка. — Да как
ты только подумать мог, что я
тебя обманываю?.. Ах
ты, бесстыжая твоя рожа!.. За него хлопочут, а от него
вот благодарность какая!.. Так
ты думаешь, что
и Настя облыжные речи говорила… А?..
— А
ты вот что скажи ему, чтобы дело поправить, — говорила Фленушка. — Только слез у
тебя и следов чтобы не было… Коли сам не зачнет говорить, сама зачинай, пригрози ему, да не черной рясой, не иночеством…
— Не в том дело, — отвечала Фленушка. — То хорошо, что, живучи с
тобой, легче мне будет свести вас.
Вот я маленько подумаю да все
и спроворю.
— А
вот какая это воля, тятенька, — отвечала Настя. — Примером сказать, хоть про жениха, что
ты мне на базаре где-то сыскал, Снежков, что ли, он там прозывается. Не лежит у меня к нему сердце,
и я за него не пойду. В том
и есть воля девичья. Кого полюблю, за того
и отдавай, а воли моей не ломай.
— Верю, тятя, — молвила Настя. — Только
вот что скажи
ты мне: где ж у него был разум, как он сватал меня? Не видавши ни разу, — ведь не знает же он, какова я из себя, пригожа али нет, — не слыхавши речей моих, — не знает, разумна я али дура какая-нибудь. Знает одно, что у богатого отца молодые дочери есть, ну
и давай свататься. Сам, тятя, посуди, можно ли мне от такого мужа счастья ждать?
— Как отцу сказано, так
и сделаем, — «уходом», — отвечала Фленушка. — Это уж моих рук дело, слушайся только меня да не мешай.
Ты вот что делай: приедет жених, не прячься, не бегай, говори с ним, как водится, да словечко как-нибудь
и вверни, что я, мол, в скитах выросла, из детства, мол, желание возымела Богу послужить, черну рясу надеть… А потом просись у отца на лето к нам в обитель гостить, не то матушку Манефу упроси, чтоб она оставила у вас меня. Это еще лучше будет.
— А я
вот что, Алексеюшка, думаю, — с расстановкой начал Патап Максимыч. — Поговорить бы
тебе с отцом, не отпустит ли он
тебя ко мне в годы. Парень
ты золотой, до всякого нашего дела доточный, про токарное дело нечего говорить,
вот хоть насчет сортировки
и всякого другого распоряженья… Я бы
тебя в приказчики взял. Слыхал, чать, про Савельича покойника? На его бы место
тебя.
— Да
вот, ехал неподалече
и завернул, — отвечал он. — Нельзя же куму не наведать.
И то с Рождества не видались. Что, Божья старушка, неможется, слышь,
тебе?
— Лучше будет, ненаглядный
ты мой… Кус
ты мой сахарный, уста твои сладкие, золотая головушка, не в пример лучше нам по закону жить, — приставала Мавра. — Теперь же
вот и отец Онисим наехал, пойдем к нему, повенчаемся. Зажили б мы с
тобой, голубчик, припеваючи: у
тебя домик
и всякое заведение, да
и я не бесприданница, — тоже без ужина спать не ложусь, — кой-что
и у меня в избенке найдется.
— Так-то так, уж я на
тебя как на каменну стену надеюсь, кумушка, — отвечала Аксинья Захаровна. — Без
тебя хоть в гроб ложись. Да нельзя же
и мне руки-то сложить.
Вот умница-то, — продолжала она, указывая на работницу Матрену, — давеча у меня все полы перепортила бы, коли б не доглядела я вовремя. Крашены-то полы дресвой вздумала мыть… А
вот что, кумушка, хотела я у
тебя спросить: на нонешний день к ужину-то что думаешь гостям сготовить? Без хлеба, без соли нельзя же их спать положить.
— Сама сиротой я была. Недолго была по твоей любви да по милости, а все же помню, каково мне было тогда, какова есть сиротская доля. Бог
тебя мне послал да мамыньку, оттого
и не спознала я горя сиротского. А помню, каково было бродить по городу… Ничем не заплатить мне за твою любовь, тятя; одно только
вот перед Богом
тебе говорю: люблю
тебя и мамыньку, как родных отца с матерью.
—
Вот, кум, посмотри на мое житье! — говорил Иван Григорьич. — Полюбуйся: одну обварили, другую избили… Из дому уедешь, только у
тебя и думы — целы ли дети, друг мой любезный, беда неизбывная… Не придумаю, что
и делать…
—
Ты знаешь, каково мне, крестнинька. Я
тебе сказывала, — шепотом ответила Настя. — Высижу вечер,
и завтра все праздники высижу; а веселой быть не смогу… Не до веселья мне, крестнинька!..
Вот еще знай: тятенька обещал целый год не поминать мне про этого. Если слово забудет да при мне со Снежковыми на сватовство речь сведет, таких чудес натворю, что, кроме сраму, ничего не будет.
— А
ты не гляди снаружи, гляди снутри, — сказал Патап Максимыч. — Умница-то какой!.. Все может сделать, а уж на работу — беда!.. Так я его, куманек, возлюбил, что, кажись, точно родной он мне стал.
Вот и Захаровна то же скажет.
Да
вот еще что: коли когда услышишь, что над
тобой три раза ногой топнули, в окно гляди: птичка прилетит,
ты и лови…
— А
вот мы прежде первоначал заложим, а после того можно
тебе, сестрица моя любезная,
и чайком братца попотчевать.
Я, говорит,
тебя туда заместо послушания пошлю спроведать, правду ль мне отписывали, а если найдешь, предложи там кому из христиан, не пожелает ли кто со мной его добывать…»
Вот я
и пришел сюда, творить волю пославшего.
—
Вот, Авдотьюшка, пятый год
ты, родная моя, замужем, а деток Бог
тебе не дает… Не взять ли дочку приемную, богоданную? Господь не оставит
тебя за добро
и в сей жизни
и в будущей… Знаю, что достатки ваши не широкие, да ведь не объест же вас девочка… А может статься, выкупят ее у
тебя родители, — люди они хорошие, богатые, деньги большие дадут, тогда вы
и справитесь… Право, Авдотьюшка, сотвори-ка доброе дело, возьми в дочки младенца Фленушку.
— А за то, что он первый опознал про такое богатство, — отвечал Стуколов. —
Вот, положим, у
тебя теперь сто тысяч в руках, да разве получишь
ты на них миллионы, коль я не укажу
тебе места, не научу, как надо поступать? Положим, другой
тебя и научит всем порядкам: как заявлять прииски, как закрепить их за собой… А где копать-то станешь?.. В каком месте прииск заявишь?.. За то, чтобы знать, где золото лежит, давай деньги епископу… Да
и денег не надо — барыши пополам.
— Это мы, почтеннейший,
и без
тебя знаем, а
вот вы научите нас, как до Воскресенья-то нам добраться? — сказал Патап Максимыч.
— Один ли, вся ли артель, это для нас все едино, — ответил Захар. —
Ты ведь с артелью рядишься, потому артельну плату
и давай… а не хочешь,
вот те Бог, а
вот порог. Толковать нам недосужно — лесовать пора.
— Все хорошо дорогу знают, — отвечал дядя Онуфрий. — А
вот Артемий, я
тебе, ваше степенство,
и даве сказывал, лучше других знает, потому что недавно тут проезжал.
— Обидно этак-то, господин купец, — отвечал Артемий. — Пожалуй,
вот хоть нашего дядю Онуфрия взять… Такого артельного хозяина днем с огнем не сыскать… Обо всем старанье держит, обо всякой малости печется, душа-человек: прямой, правдивый
и по всему надежный. А дай-ка
ты ему волю, тотчас величаться зачнет, потому человек, не ангел. Да хоша
и по правде станет поступать, все уж ему такой веры не будет
и слушаться его, как теперь, не станут. Нельзя, потому что артель суймом держится.
— А
вот что, Патап Максимыч, — сказал паломник, — город городом,
и ученый твой барин пущай его смотрит, а
вот я что еще придумал. Торопиться
тебе ведь некуда. Съездили бы мы с
тобой в Красноярский скит к отцу Михаилу. Отсель рукой подать, двадцати верст не будет. Не хотел я прежде про него говорить, — а ведь он у нас в доле, — съездим к нему на денек, ради уверенья…
— Любезненькой
ты мой! Касатик
ты мой! — приветствовал он, ликуясь с гостем. — Давно была охота повидаться с
тобой. Давно наслышан, много про
тебя наслышан,
вот и привел Господь свидеться.
— Что же настоечки-то?.. Перед чайком-то?..
Вот зверобойная, а
вот зорная, а эта на трефоли настояна… А не то сладенькой не изволишь ли?.. Яким Прохорыч,
ты любезненькой мой, человек знакомый,
и ты тоже, Самсон Михайлович, вас потчевать много не стану. Кушайте, касатики, сделайте Божескую милость.
— То-то же, — сказал игумен. — А чем наши иконы позолочены? Все своим ветлужским золотом. Погоди,
вот завтра покажу
тебе ризницу, увидишь
и кресты золотые,
и чаши,
и оклады на евангелиях, все нашего ветлужского золота. Знамо дело, такую вещь надо в тайне держать; сказываем, что все это приношение благодетелей… А какие тут благодетели? Свое золото, доморощенное.
— Ах
ты, любезненькой мой!.. Что же нам делать-то? — отвечал игумен. — Дело наше заглазное. Кто знает, много ль у них золота из пуда выходит?.. Как поверить?.. Что дадут,
и за то спаси их Христос, Царь Небесный… А
вот как бы нам с
тобой да настоящие промысла завести, да дело-то бы делать не тайком, а с ведома начальства, куда бы много пользы получили… Может статься, не одну бы сотню пудов чистого золота каждый год получали…
— Какое веселье! Разве не знаешь? — молвила Марьюшка. — Как допрежь было, так
и без
тебя. Побалуются маленько девицы, мать Виринея ворчать зачнет, началить… Ну, как водится, подмаслим ее, стихеру споем, расхныкается старуха, смякнет —
вот и веселье все. Надоела мне эта анафемская жизнь… Хоть бы умереть уж, что ли!.. Один бы конец.
— Это кровь в
тебе бродит, Марьюшка, — внушительно заметила Фленушка. — Знаю по себе. Иной раз до того доходит, так бы
вот взяла да руки на себя
и наложила… Приедет, что ли, Семен-от Петрович?
— У медведя лапа-то пошире, да
и тот в капкан попадает, — смеючись, подхватила Фленушка. — Сноровку надо знать, Марьюшка… А это уж мое дело,
ты только помогай. Твое дело будет одно: гляди в два, не в полтора, одним глазом спи, другим стереги, а что устережешь, про то мне доводи. Кто мигнул, кто кивнул,
ты догадывайся
и мне сказывай.
Вот и вся недолга…
— Божиться не стану, — ответила Таифа. —
И мирским великий грех божиться, а иночеству паче того. А если изволишь,
вот тебе по евангельской заповеди, — продолжала она, поднимая руку к иконам: — «Буди
тебе: ей-ей».
— Разлюбил
ты меня!..
Вот что!.. — стиснув зубы
и отстраняясь от него, молвила Настя.
— Молчи, говорят
тебе, — топнув ногой, не своим голосом крикнула Настя. — Бессовестный
ты человек!.. Думаешь, плакаться буду, убиваться?.. Не на такую напал!.. Нипочем сокрушаться не стану… Слышишь — нипочем… Только
вот что скажу я
тебе, молодец… Коль заведется у
тебя другая — разлучнице не жить… Да
и тебе не корыстно будет… Помни мое слово!
— Оборони Господи об этом
и помыслить. Обидно даже от
тебя такую речь слышать мне! — ответил Алексей. — Не каторжный я, не беглый варнак. В Бога тоже верую, имею родителей — захочу ль их старость срамить?
Вот тебе Николай святитель, ничего такого у меня на уме не бывало… А скажу словечко по тайности, только, смотри, не в пронос: в одно ухо впусти, в другое выпусти. Хочешь слушать тайну речь мою?.. Не промолвишься?
— Это
тебе, сударыня
ты моя Аксинья Захаровна, для Христова праздника… Да смотри, шей скорей, поторапливайся… Не взденешь этого сарафана в Светло воскресенье,
и христосоваться не стану. Стой утреню в этом самом сарафане.
Вот тебе сказ…
—
И чувствуй… Должон чувствовать, что хозяин возлюбил… Понимай… Ну, да теперь не про то хочу разговаривать…
Вот что… Только сохрани
тебя Господи
и помилуй, коли речи мои в люди вынесешь!..
— Нехорошие они люди, Патап Максимыч,
вот что, — сказал Пантелей. — Алексеюшке молвил
и тебе не потаюсь — не стать бы
тебе с такими лодырями знаться… Право слово. Как перед Богом, так
и перед твоей милостью…
— Обухом по башке,
вот ему, псу,
и помочь, — плюнула Аксинья Захаровна. — Голову снимаешь с меня, окаянный!.. Жизни моей от
тебя не стало!.. Во гроб меня гонишь!.. — задорно кричала она, наступая на брата.
— Еще бы
ты и впредь стала такие сóблазны заводить!.. — грозно сказала Манефа. — Нет,
ты мне скажи, чем загладить то, что случилось?.. Как из памяти пришлых христолюбцев выбить, что им было читано на трапезе?
Вот что скажи.