Неточные совпадения
— Так
вот как, наконец
ты кандидат
и домой приехал, — говорил Николай Петрович, потрогивая Аркадия то по плечу, то по колену. — Наконец!
— Да, — процедил сквозь зубы Николай Петрович. — Подбивают их,
вот что беда; ну,
и настоящего старания все еще нету. Сбрую портят. Пахали, впрочем, ничего. Перемелется — мука будет. Да разве
тебя теперь хозяйство занимает?
— Теперь уж недалеко, — заметил Николай Петрович, —
вот стоит только на эту горку подняться,
и дом будет виден. Мы заживем с
тобой на славу, Аркаша;
ты мне помогать будешь по хозяйству, если только это
тебе не наскучит. Нам надобно теперь тесно сойтись друг с другом, узнать друг друга хорошенько, не правда ли?
— А
вот на что, — отвечал ему Базаров, который владел особенным уменьем возбуждать к себе доверие в людях низших, хотя он никогда не потакал им
и обходился с ними небрежно, — я лягушку распластаю да посмотрю, что у нее там внутри делается; а так как мы с
тобой те же лягушки, только что на ногах ходим, я
и буду знать, что
и у нас внутри делается.
—
Вот видишь ли, Евгений, — промолвил Аркадий, оканчивая свой рассказ, — как несправедливо
ты судишь о дяде! Я уже не говорю о том, что он не раз выручал отца из беды, отдавал ему все свои деньги, — имение,
ты, может быть, не знаешь, у них не разделено, — но он всякому рад помочь
и, между прочим, всегда вступается за крестьян; правда, говоря с ними, он морщится
и нюхает одеколон…
—
Вот как мы с
тобой, — говорил в тот же день, после обеда Николай Петрович своему брату, сидя у него в кабинете: — в отставные люди попали, песенка наша спета. Что ж? Может быть, Базаров
и прав; но мне, признаюсь, одно больно: я надеялся именно теперь тесно
и дружески сойтись с Аркадием, а выходит, что я остался назади, он ушел вперед,
и понять мы друг друга не можем.
«
Вот тебе раз! бабы испугался!» — подумал он
и, развалясь в кресле не хуже Ситникова, заговорил преувеличенно развязно, а Одинцова не спускала с него своих ясных глаз.
Ты мне теперь не поверишь, но я
тебе говорю: мы
вот с
тобой попали в женское общество,
и нам было приятно; но бросить подобное общество — все равно что в жаркий день холодною водой окатиться.
Двадцать пять верст показались Аркадию за целых пятьдесят. Но
вот на скате пологого холма открылась наконец небольшая деревушка, где жили родители Базарова. Рядом с нею, в молодой березовой рощице, виднелся дворянский домик под соломенною крышей. У первой избы стояли два мужика в шапках
и бранились. «Большая
ты свинья, — говорил один другому, — а хуже малого поросенка». — «А твоя жена — колдунья», — возражал другой.
— По непринужденности обращения, — заметил Аркадию Базаров, —
и по игривости оборотов речи
ты можешь судить, что мужики у моего отца не слишком притеснены. Да
вот и он сам выходит на крыльцо своего жилища. Услыхал, знать, колокольчик. Он, он — узнаю его фигуру. Эге-ге! как он, однако, поседел, бедняга!
— Ну, смотри же, хозяюшка, хлопочи, не осрамись; а вас, господа, прошу за мной пожаловать.
Вот и Тимофеич явился к
тебе на поклон, Евгений.
И он, чай, обрадовался, старый барбос. Что? ведь обрадовался, старый барбос? Милости просим за мной.
— Да перестань, что
ты извиняешься? — перебил Базаров. — Кирсанов очень хорошо знает, что мы с
тобой не Крезы [Крез — царь Лидии (560–546 гг. до н. э.), государства Малой Азии, обладавший, по преданию, неисчислимыми богатствами; в нарицательном смысле — богач.]
и что у
тебя не дворец. Куда мы его поместим,
вот вопрос.
—
Вот тебе на! Презабавный старикашка
и добрейший, — прибавил Базаров, как только Василий Иванович вышел. — Такой же чудак, как твой, только в другом роде. Много уж очень болтает.
— Да полно
тебе Лазаря петь, [Лазаря петь — калики перехожие
и слепцы, чтобы разжалобить слушателей, пели стих о евангельском Лазаре. Здесь в переносном смысле — жаловаться.] — перебил опять Базаров. — Сядь лучше
вот тут на диван да дай на себя посмотреть.
—
Ты прав, — подхватил Базаров. — Я хотел сказать, что они
вот, мои родители то есть, заняты
и не беспокоятся о собственном ничтожестве, оно им не смердит… а я… я чувствую только скуку да злость.
Да
вот, например,
ты сегодня сказал, проходя мимо избы нашего старосты Филиппа, — она такая славная, белая, —
вот, сказал
ты, Россия тогда достигнет совершенства, когда у последнего мужика будет такое же помещение,
и всякий из нас должен этому способствовать…
— Я был наперед уверен, — промолвил он, — что
ты выше всяких предрассудков. На что
вот я — старик, шестьдесят второй год живу, а
и я их не имею. (Василий Иванович не смел сознаться, что он сам пожелал молебна… Набожен он был не менее своей жены.) А отцу Алексею очень хотелось с
тобой познакомиться. Он
тебе понравится,
ты увидишь… Он
и в карточки не прочь поиграть
и даже… но это между нами… трубочку курит.
— Как
тебе не стыдно, Евгений… Что было, то прошло. Ну да, я готов
вот перед ними признаться, имел я эту страсть в молодости — точно; да
и поплатился же я за нее! Однако, как жарко. Позвольте подсесть к вам. Ведь я не мешаю?
— А
ты полагал, у меня вода в жилах? Но мне это кровопускание даже полезно. Не правда ли, доктор? Помоги мне сесть на дрожки
и не предавайся меланхолии. Завтра я буду здоров.
Вот так; прекрасно. Трогай, кучер.
— Прощай, брат! — сказал он Аркадию, уже взобравшись на телегу,
и, указав на пару галок, сидевших рядышком на крыше конюшни, прибавил: —
Вот тебе! изучай!
—
Ты нас покидаешь,
ты нас покидаешь, милый брат, — начал он, — конечно, ненадолго; но все же я не могу не выразить
тебе, что я… что мы… сколь я… сколь мы…
Вот в том-то
и беда, что мы не умеем говорить спичи! Аркадий, скажи
ты.
Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров
и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да
вот в бутылке засмоленной, // Между жарким
и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, //
Ты, от кого я пьян бывал!
И вот ввели в семью чужую… // Да
ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй
и спаси! // Чего
ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — //
И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
«Куда? Уж эти мне поэты!» // — Прощай, Онегин, мне пора. // «Я не держу
тебя; но где
ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «
Вот это чудно. // Помилуй!
и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (слушай, прав ли я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
Но
вот уж близко. Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. // Ах, братцы! как я был доволен, // Когда церквей
и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо мною вдруг! // Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей судьбе, // Москва, я думал о
тебе! // Москва… как много в этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много в нем отозвалось!
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. // Да
вот… какой же я болван! //
Ты к ним на той неделе зван. —