Неточные совпадения
— Он
всему последует, чему самарские, — заметила Евпраксия. — А в Самаре епископа, сказывают, приняли. Аксинья Захаровна сумлевалась спервоначала, а теперь, кажется,
и она готова принять, потому что сам велел. Я
вот уж другу неделю поминаю на службе
и епископа
и отца Михаила; сама Аксинья Захаровна сказала, чтоб поминать.
— Без тебя знаю, что моя, — слегка нахмурясь, молвил Патап Максимыч. — Захочу, не одну тысячу народу сгоню кормиться… Захочу,
всю улицу столами загорожу,
и все это будет не твоего бабьего ума дело. Ваше бабье дело молчать да слушать, что большак приказывает!..
Вот тебе… сказ!
— А зачем черной рясой пугала? — возразила Фленушка. — Нашла чем пригрозить!.. Скитом да небесным женихом!.. Эка!.. Так
вот он
и испугался!.. Как же!.. Властен он над скитами, особенно над нашей обителью. В скиту от него не схоронишься. Изо всякой обители выймет, ни одна игуменья прекословить не посмеет.
Все ему покоряются, потому что — сила.
— Не в том дело, — отвечала Фленушка. — То хорошо, что, живучи с тобой, легче мне будет свести вас.
Вот я маленько подумаю да
все и спроворю.
— Так-то так, уж я на тебя как на каменну стену надеюсь, кумушка, — отвечала Аксинья Захаровна. — Без тебя хоть в гроб ложись. Да нельзя же
и мне руки-то сложить.
Вот умница-то, — продолжала она, указывая на работницу Матрену, — давеча у меня
все полы перепортила бы, коли б не доглядела я вовремя. Крашены-то полы дресвой вздумала мыть… А
вот что, кумушка, хотела я у тебя спросить: на нонешний день к ужину-то что думаешь гостям сготовить? Без хлеба, без соли нельзя же их спать положить.
Свежая, здоровая, из себя пригожая, Аграфена Петровна
вот уж пятый год живет за ним замужем
и, хоть Иван Григорьич больше чем вдвое старше ее, любит седого мужа
всей душой, денно
и нощно благодаря Создателя за счастливую долю, ей посланную.
— Сама сиротой я была. Недолго была по твоей любви да по милости, а
все же помню, каково мне было тогда, какова есть сиротская доля. Бог тебя мне послал да мамыньку, оттого
и не спознала я горя сиротского. А помню, каково было бродить по городу… Ничем не заплатить мне за твою любовь, тятя; одно только
вот перед Богом тебе говорю: люблю тебя
и мамыньку, как родных отца с матерью.
— Ты знаешь, каково мне, крестнинька. Я тебе сказывала, — шепотом ответила Настя. — Высижу вечер,
и завтра
все праздники высижу; а веселой быть не смогу… Не до веселья мне, крестнинька!..
Вот еще знай: тятенька обещал целый год не поминать мне про этого. Если слово забудет да при мне со Снежковыми на сватовство речь сведет, таких чудес натворю, что, кроме сраму, ничего не будет.
— Работники-то ноне подшиблись, — заметил Иван Григорьич. — Лежебоки стали. Им бы
все как-нибудь деньги за даровщину получить, только у них
и на уме…
Вот хоть у меня по валеному делу — бьюсь с ними, куманек, бьюся — в ус себе не дуют. Вольный стал народ, самый вольный! Обленился, прежнего раденья совсем не видать.
— А ты не гляди снаружи, гляди снутри, — сказал Патап Максимыч. — Умница-то какой!..
Все может сделать, а уж на работу — беда!.. Так я его, куманек, возлюбил, что, кажись, точно родной он мне стал.
Вот и Захаровна то же скажет.
—
Вот вы тысячники, богатеи: пересчитать только деньги ваши, так не один раз устанешь… А я что перед вами?.. Убогий странник, нищий, калика перехожий… А стоит мне захотеть,
всех миллионщиков богаче буду… Не хочу. Отрекся от мира
и от богатства отказался…
Так его рогожский священник наш, батюшка Иван Матвеич,
и в глаза
и за глаза зовет, а матушка Пульхерия, рогожская то есть игуменья,
всем говорит, что
вот без малого сто годов она на свете живет, а такого благочестия, как в Семене Елизарыче, ни в ком не видывала…
— То-то
и есть! — сказал Стуколов. — Без умелых людей как за такое дело приниматься? Сказано: «Божьей волей свет стоит, человек живет уменьем». Досужество да уменье
всего дороже…
Вот ты
и охоч золото добывать, да не горазд — ну
и купи досужество умелых людей.
— А за то, что он первый опознал про такое богатство, — отвечал Стуколов. —
Вот, положим, у тебя теперь сто тысяч в руках, да разве получишь ты на них миллионы, коль я не укажу тебе места, не научу, как надо поступать? Положим, другой тебя
и научит
всем порядкам: как заявлять прииски, как закрепить их за собой… А где копать-то станешь?.. В каком месте прииск заявишь?.. За то, чтобы знать, где золото лежит, давай деньги епископу… Да
и денег не надо — барыши пополам.
—
Вот она, — сказал Стуколов, вынимая из дорожного кошеля круглую деревянную коробку с компасом. — Не видывал? То-то… та матка корабли водит, без нее, что в море, что в пустыне аль в дремучем лесу, никак невозможно, потому она
все стороны показывает
и сбиться с пути не дает. В Сибири в тайгу без матки не ходят, без нее беда, пропадешь.
Но
вот вдали, за версту или больше, заслышался вой, ему откликнулся другой, третий вой —
все ближе
и ближе.
Но
вот, ровно белые мухи, запорхали в воздухе пушистые снежинки, тихо ложатся они на сухую, промерзлую землю: гуще
и гуще становятся потоки льющегося с неба снежного пуха;
все белеет:
и улица,
и кровли домов,
и поля,
и ветви деревьев.
— Мудрости Господни! — молвил в раздумье Патап Максимыч. Проговорив это, вдруг увидел он, что лесник Артемий, присев на корточки перед тепленкой
и вынув уголек, положил его в носогрейку [Трубка, большею частью корневая, выложенная внутри жестью, на коротеньком деревянном чубучке.]
и закурил свой тютюн. За ним Захар, потом другие,
и вот все лесники, кроме Онуфрия да Петряя, усевшись вкруг огонька, задымили трубки.
— Один ли,
вся ли артель, это для нас
все едино, — ответил Захар. — Ты ведь с артелью рядишься, потому артельну плату
и давай… а не хочешь,
вот те Бог, а
вот порог. Толковать нам недосужно — лесовать пора.
—
Все хорошо дорогу знают, — отвечал дядя Онуфрий. — А
вот Артемий, я тебе, ваше степенство,
и даве сказывал, лучше других знает, потому что недавно тут проезжал.
— Обидно этак-то, господин купец, — отвечал Артемий. — Пожалуй,
вот хоть нашего дядю Онуфрия взять… Такого артельного хозяина днем с огнем не сыскать… Обо
всем старанье держит, обо всякой малости печется, душа-человек: прямой, правдивый
и по
всему надежный. А дай-ка ты ему волю, тотчас величаться зачнет, потому человек, не ангел. Да хоша
и по правде станет поступать,
все уж ему такой веры не будет
и слушаться его, как теперь, не станут. Нельзя, потому что артель суймом держится.
— После Евдокии-плющихи, как домой воротимся, — отвечал Артемий. — У хозяина кажда малость на счету… Оттого
и выбираем грамотного, чтоб умел счет записать… Да
вот беда — грамотных-то маловато у нас; зачастую такого выбираем, чтоб хоть бирки-то умел хорошо резать. По этим биркам аль по записям
и живет у нас расчет. Сколько кто харчей из дома на зиму привез, сколько кто овса на лошадей, другого прочего —
все ставим в цену. Получим заработки, поровну делим. На Страшной
и деньги по рукам.
— То-то же, — сказал игумен. — А чем наши иконы позолочены?
Все своим ветлужским золотом. Погоди,
вот завтра покажу тебе ризницу, увидишь
и кресты золотые,
и чаши,
и оклады на евангелиях,
все нашего ветлужского золота. Знамо дело, такую вещь надо в тайне держать; сказываем, что
все это приношение благодетелей… А какие тут благодетели? Свое золото, доморощенное.
— Живет у меня молодой парень, на
все дела руки у него золотые, — спокойным голосом продолжал Патап Максимыч. — Приказчиком его сделал по токарням, отчасти по хозяйству. Больно приглянулся он мне — башка разумная. А я стар становлюсь, сыновьями Господь не благословил, помощников нет,
вот и хочу я этому самому приказчику не вдруг, а так, знаешь, исподволь, помаленько домовое хозяйство на руки сдать… А там что Бог даст…
— Впервой видел, — отвечал Патап Максимыч. — Ночь у него ночевал, пообедал,
вот и знакомства
всего…
— Искушение с вами, девицы, беда, да
и только, — бранилась она. — Эти ваши беседы, эти ваши супрядки — просто Господне наказание. Чем бы из Пролога что почитать аль песню духовную спеть, у вас на уме только смешки да баловство. Этакие вы непутные, этакие бесстыжие!.. Погоди, погоди
вот, придет матушка,
все ей доложу,
все доложу, бесстыдницы вы этакие!.. Слышь, говорю, замолчите!.. Оглохли, что ль? — крикнула она наконец, топнув ногой.
— Меня бойчей —
вот как, — оживляясь, ответила Фленушка. — Чуть не
всем домом вертит. На что родитель — медведь,
и того к рукам прибрала. Такая стала отважная, такая удалая, что беда.
— Какое веселье! Разве не знаешь? — молвила Марьюшка. — Как допрежь было, так
и без тебя. Побалуются маленько девицы, мать Виринея ворчать зачнет, началить… Ну, как водится, подмаслим ее, стихеру споем, расхныкается старуха, смякнет —
вот и веселье
все. Надоела мне эта анафемская жизнь… Хоть бы умереть уж, что ли!.. Один бы конец.
— Ишь ты! — усмехнулся отец. — Я его на Волгу за делом посылал, а он девок там разыскивал. Счастлив твой Бог, что поставку хорошо обладил, не то бы я за твое малодушие спину-то нагрел бы. У меня думать не смей самому невесту искать… Каку даст отец, таку
и бери…
Вот тебе
и сказ… А жениться тебе в самом деле пора. Без бабы
и по хозяйству
все не ходко идет, да
и в дому жи́лом не пахнет… По осени беспременно надо свадьбу сварганить, надоело без хозяйки в доме.
— Так… — промычал Макар Тихоныч. — Много хорошего про Залетова я наслышан, — продолжал он, помолчав
и поглядывая искоса на сына. — С кем в городе ни заговоришь, опричь доброго слова ничего об нем не слыхать…
Вот что: у Макарья мы повидаемся,
и коли твой Залетов по мысли придется мне, так
и быть, благословлю — бери хозяйку… Девка, сказывают, по
всем статьям хороша… Почитала бы только меня да из моей воли не выходила, а про другое что, как сами знаете.
— Да так-то оно так, — мялся Пантелей, —
все же опасно мне… Разве
вот что… Матушке Манефе сам я этого сказать не посмею, а так полагаю, что если б она хорошенько поговорила Патапу Максимычу, остерегла бы его да поначалила, может статься, он
и послушался бы.
Вот сидит он в каменных палатах,
все прибрано,
и все богато разукрашено…
— Мошенник он, либо целый разбойник,
вот что я про него знаю. Недаром про Сибирь
все расписывает… Не с каторги ль
и к нам объявился?.. Погляди-ка на него хорошенько, рожа-то самая анафемская.
—
Вот и к Макарью на ярманку воры-то больше
все из Москвы наезжают, — заметил Дементий. — А правда ль, что у вас хлеб по шести да по семи гривен на серебро живет?
Вот «запулькал» он, «заклыкал» стеклянным колокольчиком, раскатился мелкой серебряной «дробью», «запленкал», завел «юлиную стукотню», громко защелкал
и, залившись «дудочкой», смолк [
Всех колен соловьиного пения до двенадцати, а у курских соловьев еще больше.
— Ах, Груня!..
И ты здесь… Крестненькая!..
И ты… Ну
вот и хорошо,
вот и прекрасно, что
все собрались… Благодарствуйте, милые… Тятенька, голубчик, что ты какой?.. Мамынька!.. Родная ты моя!..
Хороша лежала в гробу Настенька… Строгое, думчивое лицо ее как кипень бело, умильная улыбка недвижно лежит на поблеклых устах, кажется, вот-вот откроет она глаза
и осияет
всех радостным взором… В гроб пахучей черемухи наклали… Приехала Марья Гавриловна, редких цветов с собой привезла, обложила ими головку усопшей красавицы.
Вот за гробом Насти, вслед за родными, идут с поникшими головами семь женщин.
Все в синих крашенинных сарафанах с черными рукавами
и белыми платками на головах… Впереди выступает главная «плачея» Устинья Клещиха. Хоронят девушку, оттого в руках у ней зеленая ветка, обернутая в красный платок.
—
Вот горе-то какое у нас, Алексеюшка, — молвил, покачав головой, Пантелей. — Нежданно, негаданно — вдруг… Кажется, кому бы
и жить, как не ей… Молодехонька была, Царство ей Небесное, из себя красавица, каких на свете мало живет, все-то ее любили, опять же во всяком довольстве жила, чего душа ни захочет,
все перед ней готово… Да, видно, человек гадает по-своему, а Бог решает по-своему.
—
И подати платят за них,
и сыновей от солдатчины выкупают,
и деньгами ссужают,
и всем…
Вот отчего деревенские к старой вере привержены… Не было б им от скитов выгоды, давно бы
все до единого в никонианство своротили… Какая тут вера?.. Не о душе, об мошне своей радеют… Слабы ноне люди пошли, нет поборников, нет подвижников!.. Забыв Бога, златому тельцу поклоняются!.. Горькие времена, сударыня, горькие!..
— Эх, матушка, будто на свете уж
и не стало хороших людей?.. Попрошу, поищу, авось честный навернется. Бог милостив!.. Патапа Максимыча попрошу…
Вот на похоронах познакомилась я с Колышкиным Сергеем Андреичем. Патап же Максимыч ему пароходное дело устроил, а теперь подите-ка вы… По
всей Волге гремит имя Колышкина.
Совесть ли докучала ей; над Настиной ли смертью она призадумалась; над советом ли матушки надеть иночество
и прибрать к рукам
всю обитель; томила ль ее досада, что
вот и Троица на дворе, а казанского гостя Петра Степаныча Самоквасова
все нет как нет?..
И вот благодаря Создателю во
всем хозяйстве успел он справиться.
— На постоялый тебе? — сказал дядя Елистрат, ухватясь рукою за край Алексеевой тележки. — А ты
вот бери отселева прямо…
Все прямо, вдоль по набережной… Переулок там увидишь налево, налево
и ступай. Там улица будет, на улице базар; ты ее мимо… Слышь?.. Мимо базара под самую, значит, гору, тут тебе всякий мальчишка постоялый двор укажет. А не то поедем заодно, я те
и путь укажу
и все, что тебе надобно, мигом устрою.
Но
вот окидывает он глазами — сидят
все люди почтенные, ведут речи степенные, гнилого слова не сходит с их языка: о торговых делах говорят, о ценах на перевозку кладей, о волжских мелях
и перекатах.
— Это так точно, — отвечал Алексей. — Много их, всяких этих сект, значит…
Вот хоть бы наши места взять: первая у нас вера по беглому священству, значит, по Городецкой часовне, покрещеванцы тоже бывают, есть по Спасову согласию, поморские… Да мало ли
всех!.. Не сосчитаешь… Ведь
и пословица есть такая: «Что мужик — то вера, что баба — то устав».
И жалованья достаточно
и всего прочего, да не в этом главное дело, а
вот в чем: прослужишь ты на этом месте год,
и, если по твоему усердию
и уменью в том году довольно прибыли будет, опричь жалованья, тебе пай дадут…
— Сам к нему поехал… Что понапрасну на черта клепать! — засмеялся Патап Максимыч. — Своя охота была… Да не про то я тебе говорю, а то сказываю, что иночество самое пустое дело. Работать лень, трудом хлеба добывать не охота, ну
и лезут в скиты дармоедничать…
Вот оно
и все твое хваленое иночество!.. Да!..
Вот, — говорит, —
и вся моя вина…» Ты про этакие чудеса в книгах-то читал ли?
— Да, — подтвердил Василий Борисыч. —
Все трудом да потом люди от земли взяли… Первая заповедь от Господа дана была человеку: «В поте лица снéси хлеб твой»…
И вот каково благ, каково премудр Отец-от Небесный: во гневе на Адама то слово сказал, а сколь добра от того гневного слова людям пришло…
И наказуя, милует род человеческий!..