Неточные совпадения
— Пожалуйста, оставьте, Порфир Порфирыч, — проговорила хозяйка. — Какое нам дело до других и какое мы имеем
право мешать человеку?.. Наконец,
я вас прошу, Порфир Порфирыч… Человек пишет, а вдруг вы ввалитесь, — кому же приятно в самом деле?
На основании этого маленького эпизода
я имел некоторое
право догадываться, что нахожусь в квартире Пепки.
С одной стороны, моя комната «очертела»
мне до невозможности, как пункт какого-то предварительного заключения, и поэтому, естественно,
меня тянуло разделить свое одиночество с другим, подобным
мне существом, — это инстинктивное тяготение к дружбе и общению — лучшая характеристика юности; а с другой, —
я так же инстинктивно боялся потерять пока свое единственное
право — сидеть одному в четырех стенах.
— Э, голубчик, оставим это! Человек, который в течение двух лет получил петербургский катарр желудка и должен питаться рубцами, такой человек имеет
право на одно
право — быть откровенным с самим собой. Ведь
я средний человек, та безразличность, из которой ткется ткань жизни, и поэтому рассуждаю, как нитка в материи…
Как же это так, вдруг: вчера жучки, а завтра греческие придыхания?
Я только тут в первый раз почувствовал себя литературным солдатом, который не имеет
права отказываться даже самым вежливым образом…
—
Право,
я не знаю… Ничего не выйдет.
Именно в таком настроении
я шел в редакцию, а возвращался крезом, сжимая в кулаке
право на существование.
— Впрочем, они имеют полное
право меня презирать и не отвечать на мой поклон, — резонировал он, — гусь свинье не товарищ… да. Посмотрим, что они скажут, когда
я сам поеду в собственном ландо.
Положим, что все это были одни разговоры, но, проверяя себя,
я не мог скрыть, что Пепко до известной степени
прав.
Пепко
прав, что жизнь — ужасная вещь, и, бродя по нынешнему Третьему Парголову,
я больше всего думал о нем, моем alter ego, точно и сам
я умер, а смеется, надеется, думает, любит и ненавидит кто-то другой…
Как-то раньше
я мало обращал внимания на свою наружность, а теперь испытывал мучительную потребность быть именно красивым, красивым только для того, чтобы иметь
право думать о ней.
Ведь обличать имеет
право только тот, кто сам не сделал ничего дурного, а ты сделаешь хуже, чем
я.
Мне казалось, что Пепко был
прав относительно моей предполагаемой преступности.
Разве
я имел
право смотреть на других женщин?
Обезумевший Пепко уже сделал шаг ко
мне, лицо искривилось улыбкой,
правая рука протянулась вперед, — вероятно, его бешенство обрушилось бы на
меня, и
мне, вероятно, пришлось бы разделить участь Любочки, но в этот трагический момент появилась в дверях Анна Петровна.
Признаюсь,
я тоже был взбешен. Если Любочка могла себе позволить неистовство, то она на это имела «полное римское
право», как говорила Федосья. По-женски Любочка была вполне последовательна, потому что она была только женщиной и ничем другим. Но Анна Петровна совсем другое, — у нее должны были существовать некоторые задерживающие центры.
Я подошел к двери в комнату Анны Петровны и крикнул...
Я отдался в ее распоряжение и стал вслушиваться в постукиванье молотка, который разыгрывал на моей груди оригинальную мелодию. Левое легкое было благополучно, нижняя часть
правого тоже, а в верхушке его послышался характерный тупой звук, точно там не было хозяина дома и все было заперто. Анна Петровна припала ухом к пойманному очагу и не выдержала, вскрикнув с какой-то радостью...
— Еще лучше, если уехать в Ментону… да. У
меня притупление
правого легкого?
Моя болезнь — только результат беспутной, нехорошей жизни, а
я не имею
права огорчать других, получая достойную кару за свое недостойное поведение.
Для
меня ясно было одно, — именно, что Анна Петровна, охваченная эгоизмом собственного чувства, устраняла Любочку без всякого сожаления, и поэтому
я смотрел на настоящую живую Любочку, сидевшую передо
мной, с тем сожалением, на какое она имела
право рассчитывать.
— К сожалению, ты
прав… Подводная часть мужской храбрости всегда заготовляется у себя дома. Эти милые женщины кого угодно доведут до геройства, которому человечество потом удивляется, разиня рот. О, как
я теперь ненавижу всех женщин!.. Представь себе, что у тебя жестоко болит зуб, — вот что такое женщина, с той разницей, что от зубной боли есть лекарство, больной зуб, наконец, можно выдернуть.
В конце концов
я сам уверился, что она
права, и даже попросил извинения. Этого было достаточно, чтобы Аграфена Петровна расхохоталась и заявила...
—
Я? Кажется,
я походил на собаку, которая хотела проникнуть в кухню и вместо кости получила палку… Вообще подлое чувство. День полного отчаяния, день отчаяния половинного, день просто сомнения в самом себе и в заключение такой вывод: он
прав по-своему…
Я приду к нему и скажу: «Милостивый государь,
я вас очень люблю, уважаю и ценю, и это
мне дает
право прийти к вам и сказать, что
мне больно, — да, больно видеть ваши отношения к начинающим авторам»…
Ох, не к добру это, ваше благородие!“
Я его обругал, а потом оказалось, что солдат был
прав.
Да, мой друг был
прав, тысячу раз
прав, хотя от этой правды ни ему, ни
мне и не было легче.
—
Право, не знаю, — отвечал
я совершенно серьезно.
Меня возмущало, что Пепко говорил глупости серьезным тоном. А в сущности он занят был совершенно другим. Отдохнув с неделю, он засел готовиться на кандидата
прав. Юридическими науками он занимался и раньше, во время своих кочевок с одного факультета на другой, и теперь принялся восстановлять приобретенные когда-то знания. У него была удивительно счастливая память, а потом дьявольское терпение.
С войны Пепко вывез целый словарь пышных восточных сравнений и любил теперь употреблять их к месту и не к месту. Углубившись в
права, Пепко решительно позабыл целый мир и с утра до ночи зубрил, наполняя воздух цитатами, статьями закона, датами, ссылками, распространенными толкованиями и определениями. Получалось что-то вроде мельницы, беспощадно моловшей булыжник и зерно науки. Он приводил
меня в отчаяние своим зубрением.
На кой черт
я сдавал на кандидата
прав?
Неточные совпадения
Стихи на случай сохранились; //
Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий
мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды;
прав судьбы закон. // Паду ли
я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и тьмы приход!
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски.
Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! //
Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной,
я сказал. //
Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы,
право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, // По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы на аршин загрязнут, // Лишь на ходулях пешеход // По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.
«Куда? Уж эти
мне поэты!» // — Прощай, Онегин,
мне пора. // «
Я не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот это чудно. // Помилуй! и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (слушай,
прав ли
я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай…
право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл
меня…» — // «Кому же, милая моя? //
Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда
мне их и перечесть». —