Неточные совпадения
— Хороши твои девушки, хороши красные… Которую и брать, не знаю, а начинают с краю. Серафима Харитоновна, видно, богоданной дочкой
будет… Галактиона-то моего
видела? Любимый сын мне
будет, хоша мы не ладим с ним… Ну, вот и
быть за ним Серафиме. По рукам, сватья…
Веселилась и радовалась одна невеста, Серафима Харитоновна. Очень уж по сердцу пришелся ей молодой жених, и она
видела только его одного. Скорее бы только все кончилось… С нею он
был сдержанно-ласков, точно боялся проявить свою жениховскую любовь. Только раз Галактион Михеич сказал невесте...
— Что вы, Галактион Михеич, — смущенно ответила невеста. — Никого у меня не
было и никого мне не нужно. Я вся тут. Сами
видите, кого берете. Как вы, а я всей душой…
Но Галактион просто ахнул, когда среди провожавших невесту он
увидел Харитину: это
была такая красавица, что у него на душе захолонуло.
— Как же ты мог любить, когда совсем не знал меня? Да я тебе и не нравилась. Тебе больше нравилась Харитина. Не отпирайся, пожалуйста, я все
видела, а только мне
было тогда почти все равно. Очень уж надоело в девицах сидеть. Тоска какая-то, все не мило. Я даже злая сделалась, и мамаша плакала от меня. А теперь я всех люблю.
Это
была первая женщина, которую Симон
видел совсем близко, и эта близость поднимала в нем всю кровь, так что ему делалось даже совестно, особенно когда Серафима целовала его по-родственному. Он потихоньку обожал ее и боялся выдать свое чувство. Эта тайная любовь тоже волновала Серафиму, и она напрасно старалась держаться с мальчиком строго, — у ней строгость как-то не выходила, а потом ей делалось жаль славного мальчугана.
Видите, все иностранцы, то
есть не русские фамилии, а это неудобно.
— Вторую мельницу строить не
буду, — твердо ответил Галактион. —
Будет с вас и одной. Да и дело не стоящее. Вон запольские купцы три мельницы-крупчатки строят, потом Шахма затевает, —
будете не зерно молоть, а друг друга
есть. Верно говорю… Лет пять еще поработаешь, а потом хоть замок весь на свою крупчатку. Вот сам
увидишь.
— Муж? — повторила она и горько засмеялась. — Я его по неделям не
вижу… Вот и сейчас закатился в клуб и проиграет там до пяти часов утра, а завтра в уезд отправится. Только и
видела… Сидишь-сидишь одна, и одурь возьмет. Тоже живой человек… Если б еще дети
были… Ну, да что об этом говорить!.. Не стоит!
Потом Харитина вдруг замолчала, пригорюнилась и начала смотреть на Галактиона такими глазами, точно
видела его в первый раз. Гость
пил чай и думал, какая она славная, вот эта Харитина. Эх, если б ей другого мужа!.. И понимает все и со всяким обойтись умеет, и развеселится, так любо смотреть.
— Все
видел своими глазами, — уверял Ечкин. — Да, все это существует. Скажу больше:
будет и у нас, то
есть здесь. Это только вопрос времени.
А он еще так соскучился о ребятишках и так рад
был их
видеть.
Вечером поздно Серафима получила записку мужа, что он по неотложному делу должен уехать из Заполья дня на два. Это еще
было в первый раз, что Галактион не зашел проститься даже с детьми. Женское сердце почуяло какую-то неминуемую беду, и первая мысль у Серафимы
была о сестре Харитине. Там Галактион, и негде ему больше
быть… Дети спали. Серафима накинула шубку и пешком отправилась к полуяновской квартире. Там еще
был свет, и Серафима
видела в окно, что сестра сидит у лампы с Агнией. Незачем
было и заходить.
Галактион вернулся домой только вечером на другой день. Серафима бросилась к окну и
видела, как от ворот отъезжал извозчик. Для нее теперь
было все ясно. Он вошел сердитый, вперед приготовившись к неприятной сцене.
— Да так… Вот ты теперь
ешь пирог с луком, а вдруг протянется невидимая лапа и цап твой пирог. Только и
видел… Ты пасть-то раскрыл, а пирога уж нет. Не понимаешь? А дело-то к тому идет и даже весьма деликатно и просто.
Симон испугался, когда
увидел вернувшегося Галактиона, — у него
было такое страшное лицо. Он еще не видал брата таким.
Он не чувствовал на себе теперь жадного внимания толпы, а
видел только ее одну, цветущую, молодую, жизнерадостную, и понял то, что они навеки разлучены, и что все кончено, и что
будут уже другие жить.
— А вот
увидите…
Будьте смелее. Ведь девушка еще ничего не понимает, всего стесняется, — понимаете?
—
Видишь ли, в чем дело… да… Она после мужа осталась без гроша. Имущество все описано. Чем она жить
будет? Самому мне говорить об этом как-то неудобно. Гордая она, а тут еще… Одним словом, женская глупость. Моя Серафима вздумала ревновать. Понимаешь?
Происходили странные превращения, и, может
быть, самым удивительным из них
было то, что Харитон Артемьич, увлеченный новым делом, совершенно бросил
пить. Сразу бросил, так что Анфуса Гавриловна даже испугалась, потому что
видела в этом недобрый признак. Всю жизнь человек
пил, а тут точно ножом обрезал.
Это самоедство все разрасталось, и доктор инстинктивно начал сторониться даже людей, которые
были расположены к нему вполне искренне, как Стабровский. Доктора вперед коробила мысль, что умный поляк все
видит, понимает и про себя жалеет его. Именно вот это сожаление убивало доктора, поднимая в нем остаток мужской гордости.
То
есть, как я
увижу сейчас эту самую стеариновую свечу, так меня даже мутить начинает.
— Так, так, сынок… Это точно, неволи нет. А я-то вот по уезду шатаюсь, так все
вижу: которые
были запасы, все на базар свезены. Все теперь на деньги пошло, а деньги пошли в кабак, да на самовары, да на ситцы, да на трень-брень… Какая тут неволя? Бога за вас благодарят мужички… Прежде-то все свое домашнее
было, а теперь все с рынка везут. Главное, хлебушко всем мешает… Ох, горе душам нашим!
И это
была совсем не та Харитина, которую он
видел у себя дома, и сам он
был не тот, каким его знали все, — о! он еще не начинал жить, а только готовился к чему-то и ради этого неизвестного работал за четверых и отказывал себе во всем.
Итак, Вахрушка занимал ответственный пост. Раз утром, когда банковская «мельница»
была в полном ходу, в переднюю вошел неизвестный ему человек. Одет он
был по-купечеству, но держал себя важно, и Вахрушка сразу понял, что это не из простых чертей, а важная птица. Незнакомец, покряхтывая, поднялся наверх и спросил, где можно
видеть Колобова.
Наконец, все
было кончено. Покойница свезена на кладбище, поминки съедены, милостыня роздана, и в малыгинском доме водворилась мучительная пустота, какая бывает только после покойника. Сестры одна за другой наезжали проведать тятеньку, а Харитон Артемьич затворился у себя в кабинете и никого не желал
видеть.
Если вы и я
едим спокойно свой вкусный завтрак, то только потому, что не
видим этих голодных, — они где-то там, далеко, неизвестно где.
Харитина
видела эту сцену и, не здороваясь ни с кем, вышла на берег и уехала с Ечкиным. Ее душили слезы ревности.
Было ясно как день, что Стабровский, когда умрет Серафима, женит Галактиона на этой Устеньке.
Девушка зарыдала, опустилась на колени и припала головой к слабо искавшей ее материнской руке. Губы больной что-то шептали, и она снова закрыла глаза от сделанного усилия. В это время Харитина привела только что поднятую с постели двенадцатилетнюю Катю. Девочка
была в одной ночной кофточке и ничего не понимала, что делается.
Увидев плакавшую сестру, она тоже зарыдала.
Это
была Аграфена. Она в следующий момент взяла доктора под руку и повела из столовой. Он попробовал сопротивляться, но, посмотрев на бутылку,
увидел, что она пуста, и только махнул рукой.
Как ни
был несправедлив Галактион к Харитине, но одного достоинства он не мог не признать за ней: ни один посторонний глаз не
видел ее слез, никто не слыхал ее жалоб.
— Да, для себя… По пословице, и вор богу молится, только какая это молитва?
Будем говорить пряменько, Галактион Михеич: нехорошо. Ведь я знаю, зачем ты ко мне-то пришел… Сначала я, грешным делом, подумал, что за деньгами, а потом и
вижу, что совсем другое.
Насколько сам Стабровский всем интересовался и всем увлекался, настолько Дидя оставалась безучастной и равнодушной ко всему. Отец утешал себя тем, что все это результат ее болезненного состояния, и не хотел и не мог
видеть действительности. Дидя
была представителем вырождавшейся семьи и не понимала отца. Она могла по целым месяцам ничего не делать, и ее интересы не выходили за черту собственного дома.
— Кто велит?.. Вот
видите, барышня, как я с вами
буду разговаривать… Если вам сказать все прямо, так вы, пожалуй, и обидитесь.
— Вот
видите? — огорчился Голяшкин. — Теперь над нами все
будут смеяться.
Харитина как-то сразу оживилась и бойко принялась собирать все необходимое. Она когда-то умела так мило хлопотать, когда
была и молода, и красива, и счастлива. Прасковья Ивановна следила за ней улыбающимися глазами и думала: вот отчаянная эта Харитина, как
увидела посторонних мужчин, так и запрыгала брынскою козой.
— В огонь их надо
было бросить! — жалели в оставшейся у ворот толпе. —
Видишь, подожгли город, а сами бежать!
Бубнов струсил еще больше. Чтобы он не убежал, доктор запер все двери в комнате и опять стал у окна, — из окна-то он его уже не выпустит. А там, на улице, сбежались какие-то странные люди и кричали ему, чтоб он уходил, то
есть Бубнов. Это уже
было совсем смешно. Глупцы они, только теперь
увидели его! Доктор стоял у окна и раскланивался с публикой, прижимая руку к сердцу, как оперный певец.
Из Суслона скитники поехали вниз по Ключевой. Михей Зотыч хотел посмотреть, что делается в богатых селах. Везде
было то же уныние, как и в Суслоне. Народ потерял голову. Из-под Заполья вверх по Ключевой быстро шел голодный тиф. По дороге попадались бесцельно бродившие по уезду мужики, — все равно работы нигде не
было, а дома сидеть не у чего. Более малодушные уходили из дому, куда глаза глядят, чтобы только не
видеть голодавшие семьи.
К своему ужасу он слышал, что пара уже гонится за ним. Лошадь устала и плохо прибавляла ходу. Где же одной уйти от пары? Анфим уже слышал приближавшийся топот и, оглянувшись,
увидел двух мужиков в кошевке. Они
были уже совсем близко и что-то кричали ему. Анфим начал хлестать лошадь вожжами.
— Папа, я неспособна к этому чувству… да. Я знаю, что это бывает и что все девушки мечтают об этом, но, к сожалению, я решительно не способна к такому чувству. Назови это уродством, но ведь бывают люди глухие, хромые, слепые, вообще калеки. Значит, по аналогии, должны
быть и нравственные калеки, у которых недостает самых законных чувств. Как
видишь, я совсем не желаю обманывать себя. Ведь я тоже средний человек, папа… У меня ум перевешивает все, и я вперед отравлю всякое чувство.
В довершение всего Дидя, умненькая, рассудительная и холодная, как маленькая змейка, ничего этого не
видела и, кажется,
была счастлива, что связала свою жизнь с этим вырождающимся ничтожеством.
Чем больше шло время к весне, тем сильнее росла нужда, точно пожар. Раз, когда Устенька вернулась домой из одной поездки по уезду, ее ждала записка Стабровского, кое-как нацарапанная карандашом: «Дорогой друг, заверните сегодня вечером ко мне. Может
быть, это вам
будет неприятно, но вас непременно желает
видеть Харитина. Ей что-то нужно сказать вам, и она нашла самым удобным, чтоб объяснение происходило в моем присутствии. Я советую вам повидаться с ней».
— Да.
Видите ли, я… то
есть я хочу оказать…
— Я его
видел… то
есть не
видел, а бежал он за мной, когда я ехал сюда из скитов. За сани хватался.
Харитина упала в траву и лежала без движения, наслаждаясь блаженным покоем. Ей хотелось вечно так лежать, чтобы ничего не знать, не
видеть и не слышать. Тяжело
было даже думать, — мысли точно сверлили мозг.
Лежавший на траве Михей Зотыч встрепенулся. Харитина взглянула вниз по реке и
увидела поднимавшийся кудрявый дымок, который таял в воздухе длинным султаном. Это
был пароход… Значит, старики ждали Галактиона. Первым движением Харитины
было убежать и куда-нибудь скрыться, но потом она передумала и осталась. Не все ли равно?