Неточные совпадения
— А как
же Мосей сказывал, што везде уж воля прошла?.. А у вас, говорит, управители да приказчики всё скроют. Так прямо и говорит Мосей-то, тоже ведь
он родной наш брат, одна кровь.
—
Он врет, а вы слушаете!.. Как
же можно верить всякому вздору?.. Мосей, может, спьяна болтал?
—
Оно, конечно, родимый мой… И матушка говорит то
же самое.
Обед вышел поздний и прошел так
же натянуто, как и начался. Лука Назарыч вздыхал, морщил брови и молчал. На дворе уже спускался быстрый весенний вечер, и в открытую форточку потянуло холодком. Катря внесла зажженные свечи и подставила
их под самый нос Луке Назарычу.
Постояв с минуту,
он быстро повернулся и пошел назад тем
же путем.
В действительности
же этого не было: заводские рабочие хотя и ждали воли с часу на час, но в
них теперь говорила жестокая заводская муштра, те рабьи инстинкты, которые искореняются только годами.
— Это вам так кажется, — заметил Мухин. — Пока никто еще и ничего не сделал… Царь жалует всех волей и всем нужно радоваться!.. Мы все здесь крепостные, а завтра все будем вольные, — как
же не радоваться?.. Конечно, теперь нельзя уж будет тянуть жилы из людей… гноить
их заживо… да.
Вспышка у Мухина прошла так
же быстро, как появилась. Конечно,
он напрасно погорячился, но зачем Палач устраивает посмешище из сумасшедшего человека? Пусть
же он узнает, что есть люди, которые думают иначе. Пора
им всем узнать то, чего не знали до нынешнего дня.
Знакомый человек, хлеб-соль водили, — ну, я
ему и говорю: «Сидор Карпыч, теперь ты будешь бумаги в правление носить», а
он мне: «Не хочу!» Я
его посадил на три дня в темную, а
он свое: «Не хочу!» Что
же было мне с
ним делать?
Около Самоварника собралась целая толпа, что
его еще больше ободрило. Что
же, пустой
он человек, а все-таки и пустой человек может хорошим словом обмолвиться. Кто в самом деле пойдет теперь в огненную работу или полезет в гору? Весь кабак загалдел, как пчелиный улей, а Самоварник орал пуще всех и даже ругал неизвестно кого.
— Вот ты и толкуй с
ними… — презрительно заметил Деян, не отвечая хохлу. — Отец в кабак — и сын в кабак, да еще Терешка
же перед отцом и величается. Нашим ребятам повадку дают… Пришел бы мой сын в кабак, да я бы из
него целую сажень дров сделал!
— Верно… Это ты верно, Деян, этово-тово, — соглашался Тит Горбатый. — Надо порядок в дому, чтобы острастка… Не надо баловать парней. Это ты верно, Деян… Слабый народ — хохлы, у
них никаких порядков в дому не полагается, а, значит, родители совсем ни в грош. Вот Дорох с Терешкой
же и разговаривает, этово-тово, заместо того, штобы взять орясину да Терешку орясиной.
О, как любила когда-то она вот эту кудрявую голову, сколько приняла из-за нее всякого сраму, а
он на свою
же кровь поднимается…
У закостеневшего на заводской работе Овсянникова была всего единственная слабость, именно эти золотые часы. Если кто хотел найти доступ в
его канцелярское сердце, стоило только завести речь об
его часах и с большею или меньшею ловкостью похвалить
их. Эту слабость многие знали и пользовались ею самым бессовестным образом. На именинах, когда Овсянников выпивал лишнюю рюмку,
он бросал
их за окно, чтобы доказать прочность. То
же самое проделал
он и теперь, и Нюрочка хохотала до слез, как сумасшедшая.
— Конечно, с ножом, потому как в лесу живет… Тьфу!.. Не пымать
им Окулка… Туда
же и наш Аника-то воин потрепался, Иван-то Семеныч!..
— А как
же, например, моя-то домна останется? — накинулся Никитич с азартом, — для
него вдруг сделалось все совершенно ясно. — Ну, как ее оставить хоть на час?.. Сейчас козла посадишь — и конец!
— Врешь, врешь!.. — орал Никитич, как бешеный: в
нем сказался фанатик-мастеровой, выросший на огненной работе третьим поколением. — Ну, чего ты орешь-то, Полуэхт?.. Если тебе охота — уходи, черт с тобой, а как
же домну оставить?.. Ну, кричные мастера, обжимочные, пудлинговые, листокатальные… Да ты сбесился никак, Полуэхт?
— Куда
же он убежал, папочка?.. Ведь теперь темно… Я знаю, что
его били. Вот всем весело, все смеются, а
он, как зверь, бежит в лес… Мне
его жаль, папочка!..
— Ну, что
же ты ничего не скажешь? — заговорил с
ним Мухин. — Ты понимаешь ведь, что случилось, да? Ты рад?
Илюшка молчал и только смотрел на Пашку широко раскрытыми глазами.
Он мог, конечно, сейчас
же исколотить приятеля, но что-то точно связывало
его по рукам и по ногам, и
он ждал с мучительным любопытством, что еще скажет Пашка. И злость, и слезы, и обидное щемящее чувство захватывали
ему дух, а Пашка продолжал свое, наслаждаясь мучениями благоприятеля.
Ему страстно хотелось, чтобы Илюшка заревел и даже побил бы
его. Вот тебе, хвастун!
— Ну, дело дрянь, Илюшка, — строго проговорил Груздев. — Надо будет тебя и в сам-деле поучить, а матери где
же с тобой справиться?.. Вот что скажу я тебе, Дуня: отдай ты
его мне, Илюшку, а я из
него шелкового сделаю. У меня, брат, разговоры короткие.
— Знаю, знаю, Дунюшка… Не разорваться тебе в сам-то деле!.. Руки-то твои золотые жалею… Ну, собирай Илюшку, я
его сейчас
же и увезу с собой на Самосадку.
— Что
же ты не ввел
его в горницы? — смутился Груздев. — Ты всегда так… Никуда послать нельзя.
Старуха сейчас
же приняла свой прежний суровый вид и осталась за занавеской. Выскочившая навстречу гостю Таисья сделала рукой какой-то таинственный знак и повела Мухина за занавеску, а Нюрочку оставила в избе у стола. Вид этой избы, полной далеких детских воспоминаний, заставил сильно забиться сердце Петра Елисеича. Войдя за занавеску,
он поклонился и хотел обнять мать.
— Отворите окошко, куклы! — командовал
он. — А не то сломаю стекло, вам
же хуже будет…
— Точно из бани вырвался, — рассказывал Петр Елисеич, не слушая хозяина. — Так и напирает… Еще этот Мосей навязался. Главное, что обидно: не верят ни одному моему слову, точно я
их продал кому. Не верят и в то
же время выпытывают. Одна мука.
Но
его кудрявая голова очутилась сейчас
же в руках у Таисьи, и
он только охнул, когда она с неженскою силой ударила
его между лопаток кулаком. Это обескуражило баловня, а когда
он хотел вцепиться в Таисьину руку своими белыми зубами, то очутился уже на полу.
Встретившая
их насмешками толпа сейчас
же успокоилась, потому что началась настоящая борьба: выступил в круг младший брательник Гущин.
Выбрав удобный момент, Самойло Евтихыч неожиданно ударил
его левою ногой так, что Спирька пошатнулся, но в то
же мгновение Самойло Евтихыч точно вспорхнул на воздух, смешно заболтал ногами и растянулся пластом.
Достаточно было одного этого крика, чтобы разом произошло что-то невероятное. Весь круг смешался, и послышался глухой рев. Произошла отчаянная свалка. Никитич пробовал было образумить народ, но сейчас
же был сбит с ног и очутился под живою, копошившеюся на
нем кучей. Откуда-то появились колья и поленья, а у ворот груздевского дома раздался отчаянный женский вопль: это крикнула Аграфена Гущина.
Груздев отнесся к постигшему Самосадку позору с большим азартом, хотя у самого уже начинался жар. Этот сильный человек вдруг ослабел, и только стоило
ему закрыть глаза, как сейчас
же начинался бред. Петр Елисеич сидел около
его кровати до полночи. Убедившись, что Груздев забылся,
он хотел выйти.
— Что
же ты, сват, этово-тово, молчишь? — спрашивал Тит, когда старики разошлись и
они остались вдвоем с глазу на глаз. — Сказал слово и молчишь.
— Сбесились наши старухи, — судачили между собой снохи из большесемейных туляцких домов. — Туда
же, беззубые, своего хлеба захотели!.. Теперь житья от
них нет, а там поедом съедят!
—
Он самый. Утром даве я встаю, вышла из балагана, вот этак
же гляжу, а у нас лужок мужик косит. Испугалась я по первоначалу-то, а потом разглядела:
он, Окулко. Сам пришел и хлеба принес. Говорит, объявляться пришел… Докошу, говорит, вам лужок, а потом пойду прямо в контору к приказчику: вяжите меня…
Прежде чем приступить к делу, старички поговорили о разных посторонних предметах, как и следует серьезным людям; не прямо
же броситься на человека и хватать
его за горло.
Петр Елисеич увел стариков к себе в кабинет и долго здесь толковал с
ними, а потом сказал почти то
же, что и поп. И не отговаривал от переселения, да и не советовал. Ходоки только уныло переглянулись между собой.
Ровно через неделю после выбора ходоков Тит и Коваль шагали уже по дороге в Мурмос.
Они отправились пешком, — не стоило маять лошадей целых пятьсот верст, да и какие
же это ходоки разъезжают в телегах? Это была трогательная картина, когда оба ходока с котомками за плечами и длинными палками в руках шагали по стороне дороги, как два библейских соглядатая, отправлявшихся высматривать землю, текущую молоком и медом.
Палач выскочил в переднюю, чтобы обругать смельчаков, нарушивших завтрак, но так и остановился в дверях с раскрытым ртом: перед
ним стояли заводские разбойники Окулко, Челыш и Беспалый. Первая мысль, которая мелькнула в голове Палача, была та, что разбойники явились убить
его, но
он сейчас
же услышал шептанье собравшегося у крыльца народа.
— Вот тебе и кто будет робить! — посмеивался Никитич, поглядывая на собравшийся народ. — Хлеб за брюхом не ходит, родимые мои… Как
же это можно, штобы этакое обзаведенье и вдруг остановилось? Большие миллионты в
него положены, — вот это какое дело!
Пал
он «по мокру», и первый санный путь установился сейчас
же.
Она по десяти раз прочитывала одно и то
же место, закрывала глаза и старалась повторить
его из слова в слово наизусть.
— Я сама повезу… Давно не видалась со скитскими-то, пожалуй, и соскучилась, а
оно уж за попутьем, — совершенно спокойно, таким
же деловым тоном ответила Таисья. — Убивается больно девка-то, так оземь головой и бьется.
— Ох, матушка, да где
же его смоешь?
Когда брательники Гущины подошли к своему двору, около
него уже толпился народ. Конечно, сейчас
же началось жестокое избиение расстервенившимися брательниками своих жен: Спирька таскал за волосы по всему двору несчастную Парасковью, середняк «утюжил» свою жену, третий брательник «колышматил» свою, а меньшак смотрел и учился. Заступничество Таисьи не спасло баб, а только еще больше разозлило брательников, искавших сестру по всему дому.
— Так я вот что тебе скажу, родимый мой, — уже шепотом проговорила Таисья Основе, — из огня я выхватила девку, а теперь лиха беда схорониться от брательников… Ночью мы будем на Самосадке, а к утру, к свету, я должна, значит, воротиться сюда, чтобы на меня никакой заметки от брательников не вышло. Так ты сейчас
же этого инока Кирилла вышли на Самосадку: повремени этак часок-другой, да и отправь
его…
От работы
он сейчас
же согрелся и снял верхний бараний тулуп.
Он сейчас
же захрапел, как зарезанный.
Куренные собаки проводили сани отчаянным лаем, а смиренный заболотский инок сердито отплюнулся, когда курень остался назади. Только и народец, эти куренные… Всегда на смех подымут: увязла
им костью в горле эта Енафа. А не заехать нельзя, потому сейчас учнут доискиваться, каков человек через курень проехал, да куда, да зачем. Только вот другой дороги в скиты нет… Диви бы мочегане на смех подымали, а то свои
же кержаки галятся. Когда это неприятное чувство улеглось, Кирилл обратился к Аграфене...
— Да ведь ты сам
же хвалил все время орду, этово-тово, — накинулся на
него Тит, — а теперь другое говоришь…
— Уведет
он в эту орду весь Туляцкий конец, — соболезновала Домнушка, качая головой. — Старухи-то за
него тоже, беззубые, а бабенки, которые помоложе, так теперь
же все слезьми изошли… Легкое место сказать, в орду наклался!