Неточные совпадения
— Какой там Привалов… Не
хочу знать никакого Привалова!
Я сам Привалов… к черту!.. — кричал Бахарев, стараясь попасть снятым сапогом в Игоря. — Ты, видно, вчера пьян был… без задних ног, раккалия!.. Привалова жена в окно выбросила… Привалов давно умер, а он: «Привалов приехал…» Болван!
— О,
я это всегда говорила… всегда!.. Конечно,
я хорошо понимаю, что вы из скромности не
хотите принимать участия в любительских спектаклях.
—
Я не
хочу вам мешать теперь, потому что вы ведь свои…
— Вот
я назло маме и Хине нарочно не пойду замуж за Привалова…
Я так давеча и маме сказала, что не
хочу разыгрывать из себя какую-то крепость в осадном положении.
— Вы, мама, добьетесь того, что
я совсем не буду выходить из своей комнаты, когда у нас бывает Привалов.
Мне просто совестно… Если человек хорошо относится ко
мне, так вы
хотите непременно его женить. Мы просто желаем быть хорошими знакомыми — и только.
—
Я с удовольствием… — согласился Привалов, удивленный таким предложением; он видел, как Марья Степановна строго подобрала губы оборочкой,
хотя и согласилась с своей обычной величественной манерой.
Я сам давно бы был миллионером, если бы только
захотел.
Виктор Васильич…»
Я бы показал им, что плевать на них всех
хочу…
— Черт возьми… из самых недр пансиона вынырнул… то есть был извлечен оттуда… А там славная штучка у Хины запрятана… Глаза — масло с икрой… а кулаки у этого неземного создания!..
Я только
хотел заняться географией, а она
меня как хватит кулаком…
«Что он этим
хотел сказать? — думал Привалов, шагая по своему кабинету и искоса поглядывая на храпевшего Виктора Васильича. — Константин Васильич может иметь свое мнение, как
я свое… Нет,
я уж, кажется, немного того…»
— Нет, очень касается, Василий Назарыч. Как назвать такую покупку, если бы она была сделана нынче!
Я не
хочу этим набрасывать тень на Тита Привалова, но…
Костя не
захотел меня слушать, так доставайся хоть тебе!
— Нет, Василий Назарыч,
я никогда не буду золотопромышленником, — твердым голосом проговорил Привалов. — Извините
меня,
я не
хотел вас обидеть этим, Василий Назарыч, но если
я по обязанности должен удержать за собой заводы, то относительно приисков у
меня такой обязанности нет.
—
Хотя Александр Павлыч и зять вам, Агриппина Филипьевна, но
я очень рада, что Привалов поубавит ему спеси… Да-с, очень рада. Вы, пожалуйста, не защищайте своего зятька, Агриппина Филипьевна.
— Как
хотите, Сергей Александрыч. Впрочем, мы успеем вдоволь натолковаться об опеке у Ляховского. Ну-с, как вы нашли Василья Назарыча? Очень умный старик.
Я его глубоко уважаю,
хотя тогда по этой опеке у нас вышло маленькое недоразумение, и он, кажется, считает
меня причиной своего удаления из числа опекунов. Надеюсь, что, когда вы хорошенько познакомитесь с ходом дела, вы разубедите упрямого старика.
Мне самому это сделать было неловко… Знаете, как-то неудобно навязываться с своими объяснениями.
— Очень хорошо, очень хорошо, — невозмутимо продолжал дядюшка. — Прежде всего, конечно, важно выяснить взаимные отношения, чтобы после не было ненужных недоразумений. Да, это очень важно. Ваша откровенность делает вам честь… А если
я вам, Александр Павлыч, шаг за шагом расскажу, как мы сначала устраним от дел Ляховского, затем поставим вас во главе всего предприятия и, наконец, дадим этому Привалову как раз столько, сколько
захотим, — тогда вы
мне поверите?
—
Я вам говорю, что Привалов не
хотел этого, не
хотел даже тогда, когда ему один очень ловкий человек предлагал устроить все дело в самый короткий срок.
— А
я тебе вот что скажу, — говорил Виктор Васильич, помещаясь в пролетке бочком, — если
хочешь угодить маменьке, заходи попросту, без затей, вечерком… Понимаешь — по семейному делу. Мамынька-то любит в преферанс сыграть, ну, ты и предложи свои услуги. Старуха без ума тебя любит и даже похудела за эти дни.
— Ну, к отцу не
хочешь ехать, ко
мне бы заглянул, а уж
я тут надумалась о тебе. Кабы ты чужой был, а то о тебе же сердце болит… Вот отец-то какой у нас: чуть что — и пошел…
—
Я хорошенько не понимаю, что вы
хотите этим сказать…
— Вы
хотите сказать: кто
меня научил всему этому? О, это очень длинная история… Отчасти виноват Костя, потом доктор Сараев, у которого
я училась вместе с Зосей Ляховской; наконец, приходилось читать кое-что…
— Как вы нашли доктора? — спрашивала Надежда Васильевна, когда доктор уехал. — Он произвел на вас неприятное впечатление своей вежливостью и улыбками? Уж это его неисправимый недостаток, а во всем остальном это замечательный, единственный человек. Вы полюбите его всей душой, когда узнаете поближе.
Я не
хочу захваливать его вперед, чтобы не испортить вашего впечатления…
— Ах, какой хитрый… — кокетливо проговорила Половодова, хлопая по ручке кресла. — Вы
хотите поймать
меня и обличить в выдумке? Нет, успокойтесь:
я встретила вас в конце Нагорной улицы, когда вы подходили к дому Бахаревых.
Я, конечно, понимаю, что ваша голова была слишком занята, чтобы смотреть по сторонам.
— Это мой узник, — объяснила Антонида Ивановна мужу, показывая глазами на Привалова. — Представь себе, когда Сергей Александрыч узнал, что тебя нет дома, он
хотел сейчас же незаметным образом скрыться. В наказание
я заставила его проскучать целый час в моем обществе…
— А ведь
я думал, что вы уже были у Ляховского, — говорил Половодов на дороге к передней. — Помилуйте, сколько времени прошло, а вы все не едете.
Хотел сегодня сам ехать к вам.
— Вы
хотите меня по миру пустить на старости лет? — выкрикивал Ляховский бабьим голосом. — Нет, нет, нет…
Я не позволю водить себя за нос, как старого дурака.
— Ах, виноват… извините… — заметался Ляховский в своем кресле, протягивая Привалову свою сухую, как щепка, руку. —
Я так рад вас видеть, познакомиться…
Хотел сам ехать к вам, да разве
я могу располагать своим временем:
я раб этих проклятых дел, работаю, как каторжник.
—
Я не понимаю, что вы
хотите сказать этим?
— Понимаю, Надя, все понимаю, голубчик. Да бывают такие положения, когда не из чего выбирать. А у
меня с Ляховским еще старые счеты есть кое-какие. Когда он приехал на Урал, гол как сокол, кто ему дал возможность выбиться на дорогу?
Я не
хочу приписывать все себе, но
я ему помог в самую трудную минуту.
Со стороны этот люд мог показаться тем сбродом, какой питается от крох, падающих со стола господ, но староверческие предания придавали этим людям совсем особенный тон: они являлись чем-то вроде хозяев в бахаревском доме, и сама Марья Степановна перед каждым кануном отвешивала им земной поклон и покорным тоном говорила: «Отцы и братия, простите
меня, многогрешную!» Надежде Васильевне не нравилось это заказное смирение, которым прикрывались те же недостатки и пороки, как и у никониан,
хотя по наружному виду от этих выдохшихся обрядов веяло патриархальной простотой нравов.
— Если Софья Игнатьевна не
захочет дать
мне совет,
я погиб… У Софьи Игнатьевны столько вкуса… Боже, сколько вкуса! И глаз… о, какой острый, молодой глаз у Софьи Игнатьевны!
Мне нужно думать целую неделю, а Софье Игнатьевне стоит только открыть ротик…
— О! пани Марина, кто же не знает, что вы первая красавица… во всей Польше первая!.. Да… И лучше всех танцевали мазурочки, и одевались лучше всех, и все любили пани Марину без ума. Пани Марина сердится на
меня, а
я маленький человек и делал только то, чего
хотел пан Игнатий.
— И пусть будет каприз! Если
я этого
хочу, доктор?
— Послушайте, Николай Иваныч, — мягко ответил Ляховский. — Отчего Сергей Александрыч сам не
хочет прийти ко
мне?.. Мы, может быть, и столковались бы по этому делу.
Антонида Ивановна ничего не ответила мужу, а только медленно посмотрела своим теплым и влажным взглядом на Привалова, точно
хотела сказать этим взглядом: «Что же вы не предлагаете
мне руки? Ведь вы видите, что
я стою одна…» Привалов предложил руку, и Антонида Ивановна слегка оперлась на нее своей затянутой выше локтя в белую лайковую перчатку рукой.
— Вот уж этому никогда не поверю, — горячо возразила Половодова, крепко опираясь на руку Привалова. — Если человек что-нибудь
захочет, всегда найдет время. Не правда ли? Да
я, собственно, и не претендую на вас, потому что кому же охота скучать.
Я сама ужасно скучала все время!.. Так, тоска какая-то… Все надоело.
Доктор и есть самый порядочный человек,
хотя он считает
меня за порядочного подлеца.
— По-вашему же сидеть и скучать, — капризным голосом ответила девушка и после небольшой паузы прибавила: — Вы, может быть, думаете, что
мне очень весело… Да?.. О нет, совершенно наоборот;
мне хотелось плакать…
Я ведь злая и от злости
хотела танцевать до упаду.
— Папа, ты напрасно выходишь из себя; ведь от этого не будет лучше. Если ты
хочешь что-нибудь скатать
мне на прощанье, поговорим спокойно…
— На прощанье?! Спокойно?! Боже мой… Нет, ты никуда не уйдешь…
я живую замурую тебя в четыре стены, и ты не увидишь света божьего… На прощанье!
Хочешь разве, чтобы
я тебя проклял на прощанье?.. И прокляну… Будь ты проклята, будьте вы оба прокляты!..
— Папа,
я сама не
хочу выходить замуж…
— Если человек, которому
я отдала все, хороший человек, то он и так будет любить
меня всегда… Если он дурной человек, —
мне же лучше:
я всегда могу уйти от него, и моих детей никто не смеет отнять от
меня!..
Я не
хочу лжи, папа…
Мне будет тяжело первое время, но потом все это пройдет. Мы будем жить хорошо, папа… честно жить. Ты увидишь все и простишь
меня.
— Ну, уж извините,
я вам голову отдаю на отсечение, что все это правда до последнего слова. А вы слышали, что Василий Назарыч уехал в Сибирь? Да… Достал где-то денег и уехал вместе с Шелеховым.
Я заезжала к ним на днях: Марья Степановна совсем убита горем, Верочка плачет… Как
хотите — скандал на целый город, разоренье на носу, а тут еще дочь-невеста на руках.
— Если вы
захотите осмотреть мою мельницу, Софья Игнатьевна, — говорил Привалов, прощаясь с девушкой, —
я буду очень счастлив.
— Вы ошибаетесь, Игнатий Львович, — невозмутимо продолжал Альфонс Богданыч. — Вы из ничего создали колоссальные богатства в течение нескольких лет.
Я не обладаю такими счастливыми способностями и должен был употребить десятки лет для создания собственной компании. Нам, надеюсь, не будет тесно, и мы будем полезны друг другу, если этого, конечно,
захотите вы… Все зависит от вас…
— О нет, что
хотите, только, пожалуйста, избавьте
меня от вашего дружеского участия!.. — как-то застонала девушка.
— Вы не
хотите меня понять, Софья Игнатьевна…
— Не буду, ничего не буду говорить, делай как
хочешь,
я знаю только то, что люблю тебя.
— Хиония Алексеевна… ради бога…
Хотите,
я вас на коленях буду просить об этом!
— Если вы не исправитесь,
я не отвечаю ни за что! — говорил Ляховский своему зятю. — Вы не цените сокровище, какое попало в ваши руки… Да!..
Я не
хочу сказать этим, что вы дурной человек, но ради бога никогда не забывайте, что ваша жена, как всякое редкое растение, не перенесет никакого насилия над собой.