Неточные совпадения
— Не
хотите ли подбавить рому? — сказал
я своему собеседнику. — У
меня есть белый из Тифлиса; теперь холодно.
— Послушай, Казбич, — говорил, ласкаясь к нему, Азамат, — ты добрый человек, ты храбрый джигит, а мой отец боится русских и не пускает
меня в горы; отдай
мне свою лошадь, и
я сделаю все, что ты
хочешь, украду для тебя у отца лучшую его винтовку или шашку, что только пожелаешь, — а шашка его настоящая гурда [Гурда — сорт стали, название лучших кавказских клинков.] приложи лезвием к руке, сама в тело вопьется; а кольчуга — такая, как твоя, нипочем.
— В первый раз, как
я увидел твоего коня, — продолжал Азамат, — когда он под тобой крутился и прыгал, раздувая ноздри, и кремни брызгами летели из-под копыт его, в моей душе сделалось что-то непонятное, и с тех пор все
мне опостылело: на лучших скакунов моего отца смотрел
я с презрением, стыдно было
мне на них показаться, и тоска овладела
мной; и, тоскуя, просиживал
я на утесе целые дни, и ежеминутно мыслям моим являлся вороной скакун твой с своей стройной поступью, с своим гладким, прямым, как стрела, хребтом; он смотрел
мне в глаза своими бойкими глазами, как будто
хотел слово вымолвить.
— Послушай, — сказал твердым голосом Азамат, — видишь,
я на все решаюсь.
Хочешь,
я украду для тебя мою сестру? Как она пляшет! как поет! а вышивает золотом — чудо! Не бывало такой жены и у турецкого падишаха…
Хочешь? дождись
меня завтра ночью там в ущелье, где бежит поток:
я пойду с нею мимо в соседний аул — и она твоя. Неужели не стоит Бэла твоего скакуна?
— Не
хочешь? Ну, как
хочешь!
Я думал, что ты мужчина, а ты еще ребенок: рано тебе ездить верхом…
— Сейчас, сейчас. На другой день утром рано приехал Казбич и пригнал десяток баранов на продажу. Привязав лошадь у забора, он вошел ко
мне;
я попотчевал его чаем, потому что
хотя разбойник он, а все-таки был моим кунаком. [Кунак — значит приятель. (Прим. М. Ю. Лермонтова.)]
— Все равно. Не
хотите ли чаю? Если б вы знали, какая мучит
меня забота!
— Она за этой дверью; только
я сам нынче напрасно
хотел ее видеть: сидит в углу, закутавшись в покрывало, не говорит и не смотрит: пуглива, как дикая серна.
Я нанял нашу духанщицу: она знает по-татарски, будет ходить за нею и приучит ее к мысли, что она моя, потому что она никому не будет принадлежать, кроме
меня, — прибавил он, ударив кулаком по столу.
Я и в этом согласился… Что прикажете делать? Есть люди, с которыми непременно должно соглашаться.
Я решился тебя увезти, думая, что ты, когда узнаешь
меня, полюбишь;
я ошибся: прощай! оставайся полной хозяйкой всего, что
я имею; если
хочешь, вернись к отцу, — ты свободна.
Когда
я ему заметил, что он мог бы побеспокоиться в пользу
хотя моего чемодана, за которым
я вовсе не желал лазить в эту бездну, он отвечал
мне: «И, барин!
Итак, погодите или, если
хотите, переверните несколько страниц, только
я вам этого не советую, потому что переезд через Крестовую гору (или, как называет ее ученый Гамба, le Mont St-Christophe) достоин вашего любопытства.
Наконец
я ей сказал: «
Хочешь, пойдем прогуляться на вал? погода славная!» Это было в сентябре; и точно, день был чудесный, светлый и не жаркий; все горы видны были как на блюдечке. Мы пошли, походили по крепостному валу взад и вперед, молча; наконец она села на дерн, и
я сел возле нее. Ну, право, вспомнить смешно:
я бегал за нею, точно какая-нибудь нянька.
Если вы
хотите,
я ее еще люблю,
я ей благодарен за несколько минут довольно сладких,
я за нее отдам жизнь, — только
мне с нею скучно…
Я, знаете, больше для приличия,
хотел утешить его, начал говорить; он поднял голову и засмеялся…
В Коби мы расстались с Максимом Максимычем;
я поехал на почтовых, а он, по причине тяжелой поклажи, не мог за
мной следовать. Мы не надеялись никогда более встретиться, однако встретились, и, если
хотите,
я расскажу: это целая история… Сознайтесь, однако ж, что Максим Максимыч человек, достойный уважения?.. Если вы сознаетесь в этом, то
я вполне буду вознагражден за свой, может быть, слишком длинный рассказ.
Максим Максимыч сел за воротами на скамейку, а
я ушел в свою комнату. Признаться,
я также с некоторым нетерпением ждал появления этого Печорина;
хотя, по рассказу штабс-капитана,
я составил себе о нем не очень выгодное понятие, однако некоторые черты в его характере показались
мне замечательными. Через час инвалид принес кипящий самовар и чайник.
— Максим Максимыч, не
хотите ли чаю? — закричал
я ему в окно.
Впрочем, это мои собственные замечания, основанные на моих же наблюдениях, и
я вовсе не
хочу вас заставить веровать в них слепо.
С первого взгляда на лицо его
я бы не дал ему более двадцати трех лет,
хотя после
я готов был дать ему тридцать.
— Если вы
захотите еще немного подождать, — сказал
я, — то будете иметь удовольствие увидаться с старым приятелем…
— И
я могу делать с ними все, что
хочу?
Перечитывая эти записки,
я убедился в искренности того, кто так беспощадно выставлял наружу собственные слабости и пороки. История души человеческой,
хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа, особенно когда она — следствие наблюдений ума зрелого над самим собою и когда она писана без тщеславного желания возбудить участие или удивление. Исповедь Руссо имеет уже недостаток, что он читал ее своим друзьям.
Итак, одно желание пользы заставило
меня напечатать отрывки из журнала, доставшегося
мне случайно.
Хотя я переменил все собственные имена, но те, о которых в нем говорится, вероятно себя узнают, и, может быть, они найдут оправдания поступкам, в которых до сей поры обвиняли человека, уже не имеющего отныне ничего общего с здешним миром: мы почти всегда извиняем то, что понимаем.
Хотя в ее косвенных взглядах
я читал что-то дикое и подозрительное,
хотя в ее улыбке было что-то неопределенное, но такова сила предубеждений: правильный нос свел
меня с ума;
я вообразил, что нашел Гётеву Миньону, это причудливое создание его немецкого воображения, — и точно, между ими было много сходства: те же быстрые переходы от величайшего беспокойства к полной неподвижности, те же загадочные речи, те же прыжки, странные песни…
Хочу ее оттолкнуть от себя — она как кошка вцепилась в мою одежду, и вдруг сильный толчок едва не сбросил
меня в море.
Лодка закачалась, но
я справился, и между нами началась отчаянная борьба; бешенство придавало
мне силы, но
я скоро заметил, что уступаю моему противнику в ловкости… «Чего ты
хочешь?» — закричал
я, крепко сжав ее маленькие руки; пальцы ее хрустели, но она не вскрикнула: ее змеиная натура выдержала эту пытку.
Я его понял, и он за это
меня не любит,
хотя мы наружно в самых дружеских отношениях.
Мы друг друга скоро поняли и сделались приятелями, потому что
я к дружбе неспособен: из двух друзей всегда один раб другого,
хотя часто ни один из них в этом себе не признается; рабом
я быть не могу, а повелевать в этом случае — труд утомительный, потому что надо вместе с этим и обманывать; да притом у
меня есть лакеи и деньги!
— Княгиня сказала, что ваше лицо ей знакомо.
Я ей заметил, что, верно, она вас встречала в Петербурге, где-нибудь в свете…
я сказал ваше имя… Оно было ей известно. Кажется, ваша история там наделала много шума… Княгиня стала рассказывать о ваших похождениях, прибавляя, вероятно, к светским сплетням свои замечания… Дочка слушала с любопытством. В ее воображении вы сделались героем романа в новом вкусе…
Я не противоречил княгине,
хотя знал, что она говорит вздор.
— Если
хотите,
я вас представлю…
Княжна
хочет проповедовать против
меня ополчение;
я даже заметил, что уж два адъютанта при ней со
мною очень сухо кланяются, однако всякий день у
меня обедают.
— Ты решительно не
хочешь познакомиться с Лиговскими? — сказал он
мне вчера.
— Нет еще;
я говорил раза два с княжной, не более, но знаешь, как-то напрашиваться в дом неловко,
хотя здесь это и водится… Другое дело, если бы
я носил эполеты…
— Да
я вовсе не имею претензии ей нравиться:
я просто
хочу познакомиться с приятным домом, и было бы очень смешно, если б
я имел какие-нибудь надежды… Вот вы, например, другое дело! — вы, победители петербургские: только посмотрите, так женщины тают… А знаешь ли, Печорин, что княжна о тебе говорила?
— Не радуйся, однако.
Я как-то вступил с нею в разговор у колодца, случайно; третье слово ее было: «Кто этот господин, у которого такой неприятный тяжелый взгляд? он был с вами, тогда…» Она покраснела и не
хотела назвать дня, вспомнив свою милую выходку. «Вам не нужно сказывать дня, — отвечал
я ей, — он вечно будет
мне памятен…» Мой друг, Печорин!
я тебя не поздравляю; ты у нее на дурном замечании… А, право, жаль! потому что Мери очень мила!..
Она решительно не
хочет, чтоб
я познакомился с ее мужем — тем хромым старичком, которого
я видел мельком на бульваре: она вышла за него для сына. Он богат и страдает ревматизмами.
Я не позволил себе над ним ни одной насмешки: она его уважает, как отца, — и будет обманывать, как мужа… Странная вещь сердце человеческое вообще, и женское в особенности!
Весело!.. Да,
я уже прошел тот период жизни душевной, когда ищут только счастия, когда сердце чувствует необходимость любить сильно и страстно кого-нибудь, — теперь
я только
хочу быть любимым, и то очень немногими; даже
мне кажется, одной постоянной привязанности
мне было бы довольно: жалкая привычка сердца!..
Вера больна, очень больна,
хотя в этом и не признается;
я боюсь, чтобы не было у нее чахотки или той болезни, которую называют fievre lente [Fievre lente — медленная, изнурительная лихорадка.] — болезнь не русская вовсе, и ей на нашем языке нет названия.
Я знаю, мы скоро разлучимся опять и, может быть, навеки: оба пойдем разными путями до гроба; но воспоминание о ней останется неприкосновенным в душе моей;
я ей это повторял всегда, и она
мне верит,
хотя говорит противное.
Наконец мы расстались;
я долго следил за нею взором, пока ее шляпка не скрылась за кустарниками и скалами. Сердце мое болезненно сжалось, как после первого расставания. О, как
я обрадовался этому чувству! Уж не молодость ли с своими благотворными бурями
хочет вернуться ко
мне опять, или это только ее прощальный взгляд, последний подарок — на память?.. А смешно подумать, что на вид
я еще мальчик: лицо
хотя бледно, но еще свежо; члены гибки и стройны; густые кудри вьются, глаза горят, кровь кипит…
—
Я не
хотел с вами знакомиться, — продолжал
я, — потому что вас окружает слишком густая толпа поклонников, и
я боялся в ней исчезнуть совершенно.
— Послушай, — говорила
мне Вера, —
я не
хочу, чтоб ты знакомился с моим мужем, но ты должен непременно понравиться княгине; тебе это легко: ты можешь все, что
захочешь. Мы здесь только будем видеться…
Но
я вас отгадал, милая княжна, берегитесь! Вы
хотите мне отплатить тою же монетою, кольнуть мое самолюбие, — вам не удастся! и если вы
мне объявите войну, то
я буду беспощаден.
«Ты глуп», —
хотел я ему ответить, но удержался и только пожал плечами.
Я часто себя спрашиваю, зачем
я так упорно добиваюсь любви молоденькой девочки, которую обольстить
я не
хочу и на которой никогда не женюсь? К чему это женское кокетство? Вера
меня любит больше, чем княжна Мери будет любить когда-нибудь; если б она
мне казалась непобедимой красавицей, то, может быть,
я бы завлекся трудностью предприятия…
Она недовольна собой; она себя обвиняет в холодности… О, это первое, главное торжество! Завтра она
захочет вознаградить
меня.
Я все это уж знаю наизусть — вот что скучно!
— То зачем же ее преследовать, тревожить, волновать ее воображение?.. О,
я тебя хорошо знаю! Послушай, если ты
хочешь, чтоб
я тебе верила, то приезжай через неделю в Кисловодск; послезавтра мы переезжаем туда. Княгиня остается здесь дольше. Найми квартиру рядом; мы будем жить в большом доме близ источника, в мезонине; внизу княгиня Лиговская, а рядом есть дом того же хозяина, который еще не занят… Приедешь?..
— А признайтесь, — сказал
я княжне, — что
хотя он всегда был очень смешон, но еще недавно он вам казался интересен… в серой шинели?..
Очень рад;
я люблю врагов,
хотя не по-христиански. Они
меня забавляют, волнуют
мне кровь. Быть всегда настороже, ловить каждый взгляд, значение каждого слова, угадывать намерения, разрушать заговоры, притворяться обманутым, и вдруг одним толчком опрокинуть все огромное и многотрудное здание из хитростей и замыслов, — вот что
я называю жизнью.
Кто ж виноват? зачем она не
хочет дать
мне случай видеться с нею наедине? Любовь, как огонь, — без пищи гаснет. Авось ревность сделает то, чего не могли мои просьбы.