Неточные совпадения
— О, вы еще не знаете его, — отвечал Манилов, — у него чрезвычайно много остроумия. Вот меньшой, Алкид, тот не так быстр, а этот сейчас, если что-нибудь встретит, букашку, козявку, так уж у него вдруг глазенки и забегают; побежит за ней следом и тотчас обратит внимание.
Я его прочу по дипломатической части. Фемистоклюс, — продолжал он, снова обратясь к нему, —
хочешь быть посланником?
— А, нет! — сказал Чичиков. — Мы напишем, что они живы, так, как стоит действительно в ревизской сказке.
Я привык ни в чем не отступать от гражданских законов,
хотя за это и потерпел на службе, но уж извините: обязанность для
меня дело священное, закон —
я немею пред законом.
— Прощайте, миленькие малютки! — сказал Чичиков, увидевши Алкида и Фемистоклюса, которые занимались каким-то деревянным гусаром, у которого уже не было ни руки, ни носа. — Прощайте, мои крошки. Вы извините
меня, что
я не привез вам гостинца, потому что, признаюсь, не знал даже, живете ли вы на свете, но теперь, как приеду, непременно привезу. Тебе привезу саблю;
хочешь саблю?
— А верст шестьдесят будет. Как жаль
мне, что нечего вам покушать! не
хотите ли, батюшка, выпить чаю?
— Да как же?
Я, право, в толк-то не возьму. Нешто
хочешь ты их откапывать из земли?
— Вы, матушка, — сказал он, — или не
хотите понимать слов моих, или так нарочно говорите, лишь бы что-нибудь говорить…
Я вам даю деньги: пятнадцать рублей ассигнациями. Понимаете ли? Ведь это деньги. Вы их не сыщете на улице. Ну, признайтесь, почем продали мед?
—
Я дивлюсь, как они вам десятками не снятся. Из одного христианского человеколюбия
хотел: вижу, бедная вдова убивается, терпит нужду… да пропади и околей со всей вашей деревней!..
— Ты можешь себе говорить, что
хочешь, а
я тебе говорю, что и десяти не выпьешь.
— Такая дрянь! — говорил Ноздрев, стоя перед окном и глядя на уезжавший экипаж. — Вон как потащился! конек пристяжной недурен,
я давно
хотел подцепить его. Да ведь с ним нельзя никак сойтиться. Фетюк, просто фетюк!
— Ну, так
я ж тебе скажу прямее, — сказал он, поправившись, — только, пожалуйста, не проговорись никому.
Я задумал жениться; но нужно тебе знать, что отец и мать невесты преамбиционные люди. Такая, право, комиссия: не рад, что связался,
хотят непременно, чтоб у жениха было никак не меньше трехсот душ, а так как у
меня целых почти полутораста крестьян недостает…
— Да
мне хочется, чтобы у тебя были собаки. Послушай, если уж не
хочешь собак, так купи у
меня шарманку, чудная шарманка; самому, как честный человек, обошлась в полторы тысячи: тебе отдаю за девятьсот рублей.
— Когда ты не
хочешь на деньги, так вот что, слушай:
я тебе дам шарманку и все, сколько ни есть у
меня, мертвые души, а ты
мне дай свою бричку и триста рублей придачи.
— Ну уж, пожалуйста, не говори. Теперь
я очень хорошо тебя знаю. Такая, право, ракалия! Ну, послушай,
хочешь метнем банчик?
Я поставлю всех умерших на карту, шарманку тоже.
— Продать
я не
хочу, это будет не по-приятельски.
Я не стану снимать плевы с черт знает чего. В банчик — другое дело. Прокинем хоть талию! [Талия — карточная игра.]
— Не
хочу,
я сам плохо играю.
— Так ты не
хочешь оканчивать партии? — говорил Ноздрев. — Отвечай
мне напрямик!
— Ну нет, не мечта!
Я вам доложу, каков был Михеев, так вы таких людей не сыщете: машинища такая, что в эту комнату не войдет; нет, это не мечта! А в плечищах у него была такая силища, какой нет у лошади;
хотел бы
я знать, где бы вы в другом месте нашли такую мечту!
— Извольте, чтоб не претендовали на
меня, что дорого запрашиваю и не
хочу сделать вам никакого одолжения, извольте — по семидесяти пяти рублей за душу, только ассигнациями, право, только для знакомства!
— Как вы себе
хотите,
я покупаю не для какой-либо надобности, как вы думаете, а так, по наклонности собственных мыслей. Два с полтиною не
хотите — прощайте!
— Нет,
я вижу, вы не
хотите продать, прощайте!
— Посидите одну минуточку,
я вам сейчас скажу одно приятное для вас слово. — Тут Собакевич подсел поближе и сказал ему тихо на ухо, как будто секрет: —
Хотите угол?
Но нет:
я думаю, ты все был бы тот же,
хотя бы даже воспитали тебя по моде, пустили бы в ход и жил бы ты в Петербурге, а не в захолустье.
— А кто это сказывал? А вы бы, батюшка, наплевали в глаза тому, который это сказывал! Он, пересмешник, видно,
хотел пошутить над вами. Вот, бают, тысячи душ, а поди-тка сосчитай, а и ничего не начтешь! Последние три года проклятая горячка выморила у
меня здоровенный куш мужиков.
— Да
я их отпирал, — сказал Петрушка, да и соврал. Впрочем, барин и сам знал, что он соврал, но уж не
хотел ничего возражать. После сделанной поездки он чувствовал сильную усталость. Потребовавши самый легкий ужин, состоявший только в поросенке, он тот же час разделся и, забравшись под одеяло, заснул сильно, крепко, заснул чудным образом, как спят одни только те счастливцы, которые не ведают ни геморроя, ни блох, ни слишком сильных умственных способностей.
—
Я бы
хотел прежде знать, где крепостной стол, здесь или в другом месте?
— Принес и просьбу.
Я бы
хотел…
мне нужно поторопиться… так нельзя ли, например, кончить дело сегодня?
—
Мне кажется, однако ж, — сказал председатель, — вы бы тоже повалили медведя, если бы
захотели выйти против него.
— Извольте, извольте, — сказал председатель, прочитав письмо, —
я готов быть поверенным. Когда вы
хотите совершить купчую, теперь или после?
— Все это хорошо, только, уж как
хотите, мы вас не выпустим так рано. Крепости будут совершены сегодня, а вы все-таки с нами поживите. Вот
я сейчас отдам приказ, — сказал он и отворил дверь в канцелярскую комнату, всю наполненную чиновниками, которые уподобились трудолюбивым пчелам, рассыпавшимся по сотам, если только соты можно уподобить канцелярским делам: — Иван Антонович здесь?
Параша говорит: „вице-губернаторша“, а
я говорю: „ну вот, опять приехала дура надоедать“, и уж
хотела сказать, что
меня нет дома…»
— Уж как вы
хотите,
я ни за что не стану подражать этому.
— Но, однако ж,
я бы все
хотела знать, какие ваши насчет этого мысли?
— Ну, позвольте, ну положите сами клятву, какую
хотите,
я готова сей же час лишиться детей, мужа, всего именья, если у ней есть хоть одна капелька, хоть частица, хоть тень какого-нибудь румянца!
— Дурак! когда
захочу продать, так продам. Еще пустился в рассужденья! Вот посмотрю
я: если ты
мне не приведешь сейчас кузнецов да в два часа не будет все готово, так
я тебе такую дам потасовку… сам на себе лица не увидишь! Пошел! ступай!
Русь! чего же ты
хочешь от
меня? какая непостижимая связь таится между нами?
Я поставлю полные баллы во всех науках тому, кто ни аза не знает, да ведет себя похвально; а в ком
я вижу дурной дух да насмешливость,
я тому нуль,
хотя он Солона заткни за пояс!» Так говорил учитель, не любивший насмерть Крылова за то, что он сказал: «По
мне, уж лучше пей, да дело разумей», — и всегда рассказывавший с наслаждением в лице и в глазах, как в том училище, где он преподавал прежде, такая была тишина, что слышно было, как муха летит; что ни один из учеников в течение круглого года не кашлянул и не высморкался в классе и что до самого звонка нельзя было узнать, был ли кто там или нет.
Уже начинал было он полнеть и приходить в те круглые и приличные формы, в каких читатель застал его при заключении с ним знакомства, и уже не раз, поглядывая в зеркало, подумывал он о многом приятном: о бабенке, о детской, и улыбка следовала за такими мыслями; но теперь, когда он взглянул на себя как-то ненароком в зеркало, не мог не вскрикнуть: «Мать ты моя пресвятая! какой же
я стал гадкий!» И после долго не
хотел смотреться.
Как-то в жарком разговоре, а может быть, несколько и выпивши, Чичиков назвал другого чиновника поповичем, а тот,
хотя действительно был попович, неизвестно почему обиделся жестоко и ответил ему тут же сильно и необыкновенно резко, именно вот как: «Нет, врешь,
я статский советник, а не попович, а вот ты так попович!» И потом еще прибавил ему в пику для большей досады: «Да вот, мол, что!»
Хотя он отбрил таким образом его кругом, обратив на него им же приданное название, и
хотя выражение «вот, мол, что!» могло быть сильно, но, недовольный сим, он послал еще на него тайный донос.
Если
захотят освидетельствовать крестьян: пожалуй,
я и тут не прочь, почему же нет?
я представлю и свидетельство за собственноручным подписанием капитана-исправника.
— Как? — сказал Тентетников, смотря пристально в глаза Чичикову. — Вы
хотите, чтобы <
я> продолжал бывать у него после такого поступка?
— Да, ваше превосходительство… Это, ваше превосходительство, дело такое, что
я бы
хотел его подержать в секрете…
— В том-то <и дело>, что ничего этого нет, — сказал Платонов. — Поверите ли, что иной раз
я бы
хотел, чтобы это было, чтобы была какая-нибудь тревога и волненья. Ну, хоть бы просто рассердил
меня кто-нибудь. Но нет! Скучно — да и только.
— А вот другой Дон-Кишот просвещенья: завел школы! Ну, что, например, полезнее человеку, как знанье грамоты? А ведь как распорядился? Ведь ко
мне приходят мужики из его деревни. «Что это, говорят, батюшка, такое? сыновья наши совсем от рук отбились, помогать в работах не
хотят, все в писаря
хотят, а ведь писарь нужен один». Ведь вот что вышло!
Выдумали, что в деревне тоска… да
я бы умер от тоски, если бы
хотя один день провел в городе так, как проводят они!
— Нет, Павел Иванович, — сказал он, — уж если
хотите знать умного человека, так у нас, действительно, есть один, о котором, точно, можно сказать: «умный человек», которого
я и подметки не стою.
— Иной раз, право,
мне кажется, что будто русский человек — какой-то пропащий человек. Нет силы воли, нет отваги на постоянство.
Хочешь все сделать — и ничего не можешь. Все думаешь — с завтрашнего дни начнешь новую жизнь, с завтрашнего дни примешься за все как следует, с завтрашнего дни сядешь на диету, — ничуть не бывало: к вечеру того же дни так объешься, что только хлопаешь глазами и язык не ворочается, как сова, сидишь, глядя на всех, — право и эдак все.
— Ну нет. Он чересчур уже заважничал.
Я к нему не поеду. Поезжай, если
хочешь, ты.
— То есть, если бы он не так со
мной поступил; но он
хочет, как
я вижу, знаться судом. Пожалуй, посмотрим, кто выиграет. Хоть на плане и не так ясно, но есть свидетели — старики еще живы и помнят.
Я не
хочу играть в куклы или дурачиться».
— Позвольте вам вместо того, чтобы заводить длинное дело, вы, верно, не хорошо рассмотрели самое завещание: там, верно, есть какая-нибудь приписочка. Вы возьмите его на время к себе.
Хотя, конечно, подобных вещей на дом брать запрещено, но если хорошенько попросить некоторых чиновников…
Я с своей стороны употреблю мое участие.