Неточные совпадения
—
Ну так
что же, — говорю, — такое? Ведь это я у
тебя же эту книжку взял.
—
Ну да, — говорит, — Филимоша, да,
ты прав; между четырех глаз я от
тебя не скрою: это я сообщил,
что у
тебя есть запрещенная книжка. Приношу
тебе, голубчик, в этом пять миллионов извинений, но так как иначе делать было нечего…
Ты, я думаю, ведь сам заметил,
что я последние дни повеся нос ходил… Я ведь службы мог лишиться, а вчера мне приходилось хоть вот как, — и Постельников выразительно черкнул себя рукой по горлу и бросился меня целовать.
— Боже великий,
чем люди занимаются!
Ну, однако, — добавил он, — этого так им оставить невозможно. Я поеду просить, чтобы
тебе дозволили поступить в другой университет, а теперь пока отдохни.
— Да ее, ее, нашу толстомясую мать Федору Ивановну!
Ну, Россию,
что ли, Россию! будто
ты не понимаешь: она свободна, и все должны радоваться.
—
Ну нет, и там есть «этакие крысы» бескарьерные… они незаметны, но есть. А
ты вот
что, если хочешь быть по-старому, по-гусарски, приятелем, — запиши, сделай милость, что-нибудь.
—
Ну так как же, мол,
ты мне говоришь,
что никого нет? Я даже знаю этого Локоткова. (Это, если вы помните, тот самый мой старый товарищ,
что в гимназии француза дразнил и в печки сало кидал.)
Ты, — приказываю, — вели-ка мне завтра дрожки заложить: я к нему съезжу.
Ну, думаю себе, не хочешь, брат, слабительного, так я
тебя иным путем облегчу, а меня, чувствую, в это время кто-то за коленку потихоньку теребит, точно как теленок губами забирает. Оглянулся, вижу, стоит возле меня большой мужик. Голова с проседью, лет около пятидесяти. Увидал,
что я его заметил, и делает шаг назад и ехидно манит меня за собою пальцем.
—
Ну, как знаешь; только послушай же меня: повремени, не докучай никому и не серьезничай. Самое главное — не серьезничай, а то, брат… надоешь всем так, — извини, — тогда и я от
тебя отрекусь. Поживи, посмотри на нас: с кем тут серьезничать-то станешь? А я меж тем губернаторше скажу,
что способный человек приехал и в аппетит их введу на
тебя посмотреть, — вот тогда
ты и поезжай.
— Ишь
ты, ишь!
Что же
ты, не сам разве собирался ему визит сделать?
Ну вот и иди теперь, и встреча
тебе готова, а уж
что, брат, сама-то начальница…
«О, черт
тебя возьми, — думаю, —
что он там навстречу мне наболтал и наготовил, а я теперь являйся и расхлебывай!
Ну да ладно же, — думаю, — друг мой сердечный: придется
тебе брать свои похвалы назад», и сам решил сделать завтра визит самый сухой и самый короткий.
—
Ну, вот видишь, как
ты скорб… не позволяешь поляку переменить веры, не разобравши, для
чего он это делает? Почему же
ты не допускаешь,
что у него могло случиться и довольно искренне?
—
Ну вот, губернатор
тебя нашел очень дельным и даже велел сегодня же к нему писаря прислать: верно хочет «набросать мыслей» и будет просить
тебя их развить; а губернаторша все только сожалеет,
что не могла с
тобой наедине поговорить.
—
Ну что это
ты мне, Василий Иваныч, за вздор такой приносишь?
Что-нибудь одно: умом хочешь кичиться, —
ну, другого не ищи, либо терпи, пусть
тебя дурак дураком зовет.
—
Ну что же такое, — говорю, —
что ты все с такими усмешками и про народ, и про мои заботы, и про генерала?
Что же твой генерал?
—
Ну, а
ты же, мол,
что ответил?
Анна Андреевна.
Ну что ты? к чему? зачем? Что за ветреность такая! Вдруг вбежала, как угорелая кошка. Ну что ты нашла такого удивительного? Ну что тебе вздумалось? Право, как дитя какое-нибудь трехлетнее. Не похоже, не похоже, совершенно не похоже на то, чтобы ей было восемнадцать лет. Я не знаю, когда ты будешь благоразумнее, когда ты будешь вести себя, как прилично благовоспитанной девице; когда ты будешь знать, что такое хорошие правила и солидность в поступках.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! //
Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
«
Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! //
Ты к ним на той неделе зван. —
— Я тут еще беды не вижу. // «Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! // Да полно, милый, ради Бога. //
Ну что ж?
ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «
Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.
Они дорогой самой краткой // Домой летят во весь опор. // Теперь послушаем украдкой // Героев наших разговор: // —
Ну что ж, Онегин?
ты зеваешь. — // «Привычка, Ленский». — Но скучаешь //
Ты как-то больше. — «Нет, равно. // Однако в поле уж темно; // Скорей! пошел, пошел, Андрюшка! // Какие глупые места! // А кстати: Ларина проста, // Но очень милая старушка; // Боюсь: брусничная вода // Мне не наделала б вреда.
«Как недогадлива
ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; // А то, бывало, я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня! до того ли? //
Что нужды мне в твоем уме? //
Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «
Ну, дело, дело. // Не гневайся, душа моя, //
Ты знаешь, непонятна я… // Да
что ж
ты снова побледнела?» — // «Так, няня, право, ничего. // Пошли же внука своего». —