Неточные совпадения
— Вот поди же! Мне, знаешь, с некоторого
времени кажется, что эта картина имеет не один прямой смысл: старость и молодость хоронят свои любимые радости. Смотри, как грустна и тяжела безрадостная старость, но
в безрадостной молодости
есть что-то жасное, что-то… проклятое просто. Всмотрись, пожалуйста, Аня,
в эту падающую голову.
Впрочем, князь Сурский
был еще свеж и бодр; как истый аристократ, он не позволял себе дряхлеть и разрушаться раньше
времени, назначенного для его окончательной сломки; кафтаны его всегда
были ловко подхвачены, волосы выкрашены, лицо реставрировано всеми известными
в то
время косметическими средствами.
Но вдруг коловратное
время переменило козырь и так перетасовало колоду, что князь Сурский, несмотря на родство с Таврическим,
был несказанно рад, попав при этой перетасовке не далее своей степной деревни
в одной из низовых губерний.
Княгиня Ирина Васильевна
в это
время уже
была очень стара; лета и горе брали свое, и воспитание внука ей
было вовсе не по силам. Однако делать
было нечего. Точно так же, как она некогда неподвижно оселась
в деревне, теперь она засела
в Париже и вовсе не помышляла о возвращении
в Россию. Одна мысль о каких бы то ни
было сборах заставляла ее трястись и пугаться. «Пусть доживу мой век, как живется», — говорила она и страшно не любила людей, которые напоминали ей о каких бы то ни
было переменах
в ее жизни.
Анна Михайловна просила князя только наведываться по
временам о ребенке, пока его можно
будет перевезти
в Россию, и тотчас после похорон старой княгини уехала
в давно оставленное отечество.
В это
время Анне Михайловне шел двадцатый, а Дорушке пятнадцатый год. Труды и заботы Анны Михайловны увенчались полным успехом: магазин ее приобретал день ото дня лучшую репутацию, здоровье служило как нельзя лучше; Амур щадил их сердца и не шевелил своими мучительными стрелами: нечего желать
было больше.
Они здесь пробыли уже около месяца прежде, чем столкнулись
в Лувре с Долинским. Анна Михайловна во все это
время никак не могла добиться аудиенции у своего князя. Его то не
было дома, то он не мог принять ее. К Анне Михайловне он обещал заехать и не заезжал.
Анну Михайловну очень удивляло, почему князь не мог принять ее у себя и назначает ей свидание
в ресторане, но от него это
была уже не первая обида, которую ей приходилось прятать
в карман. Анна Михайловна
в назначенное
время отправилась с Дорой к Вашету. Дорушка спросила себе чашку бульону и осталась внизу, а Анна Михайловна показала карточку, переданную ей лакеем князя.
Коммерческая двойка, влезавшая
в то
время в онёрную фигуру,
была честолюбива, как все подобные двойки, но еще не заелась поклонениями,
была, так сказать, довольно ручна и великодушно снизошла на матроскину просьбу.
Главным и единственным ее средством
в это
время была «Юлочка», и Юлочка, ценою собственного глубокого нравственного развращения, вывезла на своих детских плечах и мать, и отца, и сестру, и братьев.
В остальное же
время они нередко
были даже открытыми врагами друг другу: Юла мстила матери за свои унижения—та ей не верила, видя, что дочь начала далеко превосходить ее
в искусстве лгать и притворяться.
Ей нужен
был человек, которым можно
было бы управлять, но которого все-таки и не стыдно
было бы назвать своим мужем; чтобы он для всех казался человеком, но чтобы
в то же
время его можно
было сделать слепым и безответным орудием своей воли.
По ее соображениям, это
был хороший и верный метод обезличить кроткого мужа, насколько нужно, чтобы распоряжаться по собственному усмотрению, и
в то же
время довести свою мать до совершенной остылицы мужу и
в удобную минуту немножко поптстить его, так, чтобы не она, а он бы выгнал матроску и Викторинушку из дома.
Мрачное настроение духа,
в котором Дорушка, по ее собственным словам,
была грозна и величественна, во все это
время не приходило к ней ни разу, но она иногда очень упорно молчала час и другой, и потом вдруг разрешалась вопросом, показывавшим, что она все это
время думала о Долинском.
Это
были люди того нехитрого разбора, который
в настоящее
время не представляет уже никакого интереса.
Нынче на них смотрят с тем же равнодушием, с каким смотрят на догорающий дом, около которого обломаны все постройки и огонь ничему по соседству сообщиться не может; но
было другое, старое
время, года три-четыре назад, когда и у нас
в Петербурге и даже частью
в просторной Москве на Неглинной без этих людей, как говорят, и вода не святилась.
Было это доброе, простодушное
время, когда
в известных слоях петербургского общества нельзя
было повернуться, не сталкиваясь с Шпандорчуком или Вырвичем, и когда многими нехитрыми людьми ум и нравственные достоинства человека определялись тем, как этот человек относится к Шпандорчукам и Вырвичам.
— Не смешите, пожалуйста, людей, господа! Эти ваши таким манером развившиеся женщины не
в наше только
время, а во всякое
время будут без хлеба.
В очень короткое
время Анна Михайловна удивила Дору еще более поступком, который прямо не свойственен
был ее характеру.
— Мало ли чего вы еще не слыхали
в вашей жизни!
В это
время в комнату снова вошла Анна Михайловна и опять спокойно села за свою работу. Глаза у нее
были заплаканы.
В это
время за дверью кто-то запел медведя, как
поют его маленькие дети, когда они думают кого-нибудь испугать...
Была уже совсем поздняя ночь. Луна светила во все окна, и Анне Михайловне не хотелось остаться ни
в одной из трех комнат. Тут она лелеяла красавицу Дору и завивала ее локоны; тут он, со слезами
в голосе, рассказывал ей о своей тоске, о сухом одиночестве; а тут… Сколько над собою выказано силы, сколько уважения к ней? Сколько
времени чистый поток этой любви не мутился страстью, и… и зачем это он не мутился? Зачем он не замутился… И какой он… странный человек, право!..
— Полно нам плакать, — произнесла
в это
время, успокаиваясь, Жервеза, —
будем молиться за бедных детей.
Вечером
в этот день Даша
в первый раз
была одна.
В первый раз за все
время Долинский оставил ее одну надолго. Он куда-то совершенно незаметно вышел из дома тотчас после обеда и запропастился. Спустился вечер и угас вечер, и темная, теплая и благоуханная ночь настала, и
в воздухе запахло спящими розами, а Долинский все не возвращался. Дору это, впрочем, по-видимому, совсем не беспокоило, она проходила часов до двенадцати по цветнику,
в котором стоял домик, и потом пришла к себе и легла
в постель.
Ей очень жаль
было Долинского, но она знала, что здесь нечего делать, и давно решила, что
в этом случае всего нужно выжидать от
времени.
Во
время этого сна, по стеклам что-то слегка стукнуло раз-другой, еще и еще. Долинский проснулся, отвел рукою разметавшиеся волосы и взглянул
в окно. Высокая женщина,
в легком белом платье и коричневой соломенной шляпе, стояла перед окном, подняв кверху руку с зонтиком, ручкой которого она только стучала
в верхнее стекло окна. Это не
была золотистая головка Доры — это
было хорошенькое, оживленное личико с черными, умными глазками и французским носиком. Одним словом, это
была Вера Сергеевна.
Кроме этих вещей,
в комнате находилось три кресла: одно—
времен Людовика XIV (это
было самое удобное), одно—
времен первой республики и третье—
времен нынешней империи.
Таков, между многими подобными,
был известный нам m-r le pretre Zajonczek, эмигрант, появившийся между парижскими тавянчиками откуда-то с Волыни и
в самое короткое
время получивший у них весьма большое значение.
«Я вчера вечером приехала
в Париж и пробуду здесь всего около недели, — писала Долинскому Анна Михайловна. — Поэтому, если вы хотите со мною видеться, приходите
в Hotel Corneille, [Отель Корнель (франц.).] против Одеона, № 16. Я дома до одиннадцати часов утра и с семи часов вечера. Во все это
время я очень рада
буду вас видеть».
Неточные совпадения
Но там, где Мельпомены бурной // Протяжный раздается вой, // Где машет мантией мишурной // Она пред хладною толпой, // Где Талия тихонько дремлет // И плескам дружеским не внемлет, // Где Терпсихоре лишь одной // Дивится зритель молодой // (Что
было также
в прежни леты, // Во
время ваше и мое), // Не обратились на нее // Ни дам ревнивые лорнеты, // Ни трубки модных знатоков // Из лож и кресельных рядов.
Так точно думал мой Евгений. // Он
в первой юности своей //
Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, // Одним на
время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая
в шуме и
в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений //
В то
время жирный
был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот
в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я
в то
время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я
был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; //
В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре наших дней.
Весь вечер Ленский
был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно;
время ехать. Сжалось //
В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему
в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.