Неточные совпадения
— Ах ты сказал… это иное дело! Ты ведь тоже
тогда на нутро брал, тебе, верно, и послышалось, что я шептал. Ну, а что
же дальше? Он, кажется, тебя побил, что ли?
— Покрепись, Ларушка, покрепись, подожди! У меня все это настраивается, и прежде бог даст хорошенько подкуемся, а
тогда уж для всех и во всех отношениях пойдет не та музыка. А теперь покуда прощай, — добавил он, вставая и целуя Ларису в лоб, а сам подумал про себя: «Тьфу, черт возьми, что это такое выходит! Хотел у ней попросить, а вместо того ей
же еще наобещал».
Мы лезем на места, не пренебрегаем властью, хлопочем о деньгах и полагаем, что когда заберем в руки и деньги, и власть,
тогда сделаем и „общее дело“… но ведь это все вздор, все это лукавство, никак не более, на самом
же деле теперь о себе хлопочет каждый…
— Ну да! А это ложь. На самом деле я так
же богата, как церковная мышь. Это могло быть иначе, но ты это расстроил, а вот это и есть твой долг, который ты должен мне заплатить, и
тогда будет мне хорошо, а тебе в особенности… Надеюсь, что могу с вами говорить, не боясь вас встревожить?
— Выйдя замуж за Михаила Андреевича, — продолжала Бодростина, — я надеялась на первых
же порах, через год или два, быть чем-нибудь обеспеченною настолько, чтобы покончить мою муку, уехать куда-нибудь и жить, как я хочу… и я во всем этом непременно бы успела, но я еще была глупа и, несмотря на все проделанные со мною штуки, верила в любовь… хотела жить не для себя… я
тогда еще слишком интересовалась тобой… я искала тебя везде и повсюду: мой муж с первого
же дня нашей свадьбы был в положении молодого козла, у которого чешется лоб, и лоб у него чесался недаром: я тебя отыскала.
— Да, но она все-таки может не понравиться, или круп недостаточно жирен, или шея толста, а я то
же самое количество жира да хотел бы расположить иначе, и
тогда она и будет отвечать требованиям. Вот для этого берут коня и выпотняют его, то есть перекладывают жир с шеи на круп, с крупа на ребро и т. п. Это надо поделать еще и с твоею прекрасною статьей, — ее надо выпотнить.
— Да, — отвечал, улыбаясь, Горданов, — Ванскок мне кое-что сообщала насчет некоторых свойств вашего Иогана с острова Эзеля. К чему
же было давать вам повод заподозрить меня в легкомыслии? Прошу вас завернуть завтра ко мне, и я вам предъявлю это рукописание во всей его неприкосновенности, а когда все будет приведено к концу,
тогда, пред тем как я повезу Висленева в церковь венчать с Алиной Дмитриевной, я вручу вам эту узду на ее будущего законного супруга, а вы мне отдадите мою цену.
— Разумеется! Ничего более и не нужно, как передышку. Кто вам говорит, чтобы вы его выпустили как птицу на волю? Уж наверно не я стану вам это предлагать, да и он уже так загонялся, что сам этого не требует, но дайте
же ему передохнуть, чтоб он опять вам пригодился. Пусть он станет хоть немножко на ноги, и
тогда мы опять его примахнем.
—
Тогда не добиваться; но чем
же будет жизнь полна? Нет, милое, уж как хотите, будет мило.
— Ну, как
же, — рассказывай ты: «нимало». Врешь, друг мой, лестно и очень лестно, а ты трусишь на Гибралтары-то ходить, тебе бы что полегче, вот в чем дело! Приступить к ней не умеешь и боишься, а не то что нимало не лестно. Вот она на бале-то скоро будет у губернатора: ты у нее хоть цветочек, хоть бантик, хоть какой-нибудь трофейчик выпроси, да покажи мне, и я
тогда поверю, что ты не трус, и даже скажу, что ты мальчик не без опасности для нежного пола.
— Я думала или, лучше скажу, я была даже уверена, что мы с вами более уже не увидимся в нашем доме, и это мне было очень тяжело, но вы, конечно, и
тогда были бы как нельзя более правы. Да! обидели человека, наврали на него с три короба и еще ему
же реприманды едут делать. Я была возмущена за вас до глубины души, и зато из той
же глубины вызываю искреннюю вам признательность, что вы ко мне приехали.
— Мне это все равно, ты не заговоришь меня ни Ларой и ничем на свете; дай мне ответ, что может помешать тебе быть моею женой, и
тогда я отстану!.. А, а! ты молчишь, ты не знаешь, куда еще увильнуть! Так знай
же, что я знаю, кто и что тебе может помешать! Ты любишь! Ты поймана! Ты любишь не меня, а Подозе…
Тот понял и сейчас
же распорядился, чтобы была подана коляска. Глафиру Васильевну вывели, усадили среди подушек, укутали ей ноги пледом и повезли, куда попало, по освещенной луной Москве. Рядом с нею сидела горничная из гостиницы, а на передней лавочке — Горданов. Они ездили долго, пока больная почувствовала усталость и позыв ко сну;
тогда они вернулись, и Глафира тотчас
же легла в постель. Девушка легла у нее в ногах на диванчике.
— Ну и пускай себе будет видно: этими господами стесняться нечего, да и это, наконец, уж ее дело или их общее дело, а не наше. Мы
же свое начнем по порядку, оно у нас порядком
тогда и пойдет. Вот она теперь третью неделю живет в нумерке, и ведь она
же, не видя этому никакого исхода, конечно о чем-нибудь думает.
— Как
же, как
же: непременно сочтемся, я вот удостоверюсь, правду ли вы мне все это сказали, и
тогда сочтемся.
— Но кто
же тогда столько времени писал моею рукой?
— Да что
же, — продолжал рассуждать Висленев, — мы прежде все отвергали и
тогда нас звали нигилистами, теперь за все хватаемся и надо всем сами смеемся… и… черт знает, как нас назвать?
— Упаси Бог от такого несчастия, — отвечала серьезно Глафира. — С кем
же я
тогда останусь?
«Надо доделывать, — опять шептало ей ее соображение, — ну, пусть так; ну, пусть надо: допустим даже, что все это удастся и благополучно сойдет с рук; ну, что
же тогда далее? Чем жить?.. Умом? Господи, но ведь не в акушерки
же мне поступать! Умом можно жить, живучи полною жизнью и сердцем… Стало быть, надо жить сердцем?»
—
Тогда для чего
же вы на ней женились?
После этого добиваться было нечего, и дамы простились, но Синтянина, выехав от Бодростиной, не поехала домой, а повернула в город, с намерением послать немедленно депешу Форовой. Но тут ее осветила еще одна мысль: не скрывается ли Лара у самого Горданова, и нет ли во всем этом просто-напросто игры в жмурки… Из-за чего
же тогда она встревожит Петербург и расшевелит больные раны Форовой и Подозерова?
— Ну, если есть указание,
тогда это другое дело; но что
же это за указание?
Неточные совпадения
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем
же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена
тогда?» —
«Онегин, я
тогда моложе, // Я лучше, кажется, была, // И я любила вас; и что
же? // Что в сердце вашем я нашла? // Какой ответ? одну суровость. // Не правда ль? Вам была не новость // Смиренной девочки любовь? // И нынче — Боже! — стынет кровь, // Как только вспомню взгляд холодный // И эту проповедь… Но вас // Я не виню: в тот страшный час // Вы поступили благородно, // Вы были правы предо мной. // Я благодарна всей душой…
— Ну так зачем
же тогда не сказал, а?
Герой, однако
же, совсем этого не замечал, рассказывая множество приятных вещей, которые уже случалось ему произносить в подобных случаях в разных местах: именно в Симбирской губернии у Софрона Ивановича Беспечного, где были
тогда дочь его Аделаида Софроновна с тремя золовками: Марьей Гавриловной, Александрой Гавриловной и Адельгейдой Гавриловной; у Федора Федоровича Перекроева в Рязанской губернии; у Фрола Васильевича Победоносного в Пензенской губернии и у брата его Петра Васильевича, где были свояченица его Катерина Михайловна и внучатные сестры ее Роза Федоровна и Эмилия Федоровна; в Вятской губернии у Петра Варсонофьевича, где была сестра невестки его Пелагея Егоровна с племянницей Софьей Ростиславной и двумя сводными сестрами — Софией Александровной и Маклатурой Александровной.
— Врешь! — вскрикнул гневно князь. — Так
же ты меня
тогда умолял детьми и семейством, которых у тебя никогда не было, теперь — матерью!