Неточные совпадения
Это многих возмутило и показалось капризом со стороны Саши, но Иосаф Платонович сам сознался матери, что он
писал в стихах ужасный вздор, который, однако, отразился вредно
на его учебных занятиях в классе, и что он даже очень благодарен Саше за
то, что она вернула его к настоящему делу.
— Да ищи
того суда, как Франклина в море: по суду-то
на сто рублей оштрафуют, а без суда
на пять тысяч накажут, как пить дадут. Нет, если бы это
написать, да за границей напечатать.
— Нет, я это тут же при тебе. Видишь, вот тут это вон вычеркни, а вместо этого вот что
напиши, а сюда
на место
того вот это поставь, а тут…
— Говорят, что получение с тебя сомнительно, могут потребоваться расходы и
тому подобное, и что потому иначе нельзя как приписать полтину
на рубль, что другие даже
пишут вдвое и втрое.
Я же, хотя тоже была против принципов Бодростиной, когда она выходила замуж, но как теперь это все уже переменилось и все наши, кроме Ванскок, выходят за разных мужей замуж,
то я более против Глафиры Бодростиной ничего не имею, и вы ей это скажите; но
писать ей сама не хочу, потому что не знаю ее адреса, и как она
на меня зла и знает мою руку,
то может не распечатать, а вы как служите,
то я
пишу вам по роду вашей службы.
«Еще P. S. Сейчас ко мне пришла Ванскок и сообщила свежую новость. Бодростин ничего не знает, что под его руку
пишут уже большие векселя по его доверенности. Пускай жена его едет сейчас сюда накрыть эту страшную подлость, а если что нужно разведать и сообщить,
то я могу, но
на это нужны, разумеется, средства, по крайней мере рублей пятьдесят или семьдесят пять, и чтобы этого не знала Ванскок».
«Светозар Владенович! —
написала она через минуту, — чем я более вдумываюсь,
тем» и пр., и пр. Одним словом, она с обольстительною простотой открыла Водопьянову, какое влияние
на нее имеет спиритская философия, и заключила, что, чувствуя неодолимое влечение к спиритизму, хочет также откровенно, как он, назвать себя «спириткой».
«Призвав Всемогущего Бога, которому верую и суда которого несомненно ожидаю, я, Александра Синтянина, рожденная Гриневич, пожелала и решилась собственноручно
написать нижеследующую мою исповедь. Делаю это с
тою целию, чтобы бумага эта была вскрыта, когда не будет
на свете меня и других лиц, которых я должна коснуться в этих строках: пусть эти строки мои представят мои дела в истинном их свете, а не в
том, в каком их толковали все знавшие меня при жизни.
Кишенский прятался и
писал в своих фельетонах намеки
на то самое мошенничество, которое сам устроил; Михаил Бодростин был смущен полученными им по городской почте анонимными письмами, извещавшими его, что указываемое в такой-то газете дело о фальшивых векселях непосредственно касается его.
Княгиня ни за что не хотела расстаться со своим скрипачом. Даже сознавшись, под страшными угрозами Горданова, в
том, что фальшивые векселя от имени Бодростина фабриковал скрипач и что он же делал от его имени ручательные подписи
на обязательствах, которые она сама
писала по его просьбам, княгиня ни за что не хотела оставить своего возлюбленного.
А Кишенский не мог указать никаких таких выгод, чтоб они показались Глафире вероятными, и потому прямо
писал: «Не удивляйтесь моему поступку, почему я все это вам довожу: не хочу вам лгать, я действую в этом случае по мстительности, потому что Горданов мне сделал страшные неприятности и защитился такими путями, которых нет
на свете презреннее и хуже, а я
на это даже не могу намекнуть в печати, потому что, как вы знаете, Горданов всегда умел держаться так, что он ничем не известен и о нем нет повода говорить; во-вторых, это небезопасно, потому что его протекторы могут меня преследовать, а в-третьих, что самое главное, наша петербургская печать в этом случае уподобилась
тому пастуху в басне, который, шутя, кричал: „волки, волки!“, когда никаких волков не было, и к которому никто не вышел
на помощь, когда действительно напал
на него волк.
Потом она взглянула
на бумагу, одобрительно кивнула Висленеву и перевела собранию имя гения-покровителя нового медиума, причем поставила
на вид и его смущение, и
то, что он
написал имя, вовсе о нем не думая.
Если история живописи указывает
на беспримерную законченность произведений Жерарда Дова, который выделывал чешуйки
на селедке и,
написав лицо человека, изобразил в зрачках его отражение окна, а в нем прохожего,
то и русская словесность имела представителей в работах, которых законченность подробностей поразительна не менее, чем в картинах Жерарда Дова.
И с этим генерал отправился в свой кабинетик
писать одну из
тех своих таинственных корреспонденций, к которым он издавна приобрел привычку и в которых и теперь упражнялся по любви к искусству, а может быть, и по чему-нибудь другому, но как
на это в доме не обращали никогда внимания,
то еще менее было повода остановиться
на этом теперь, когда самым жгучим вопросом для генеральши сделалась судьба Ларисы.
Генеральша ждала со дня
на день Форову, но
та не приезжала сама и ничего не
писала из Петербурга.
Человек подал
то и другое. Горданов оделся, но вместо
того, чтобы выйти, вдруг раздумал и переменил план, сел к столу и
написал: «Не знаю, кто нам изменил, но мы выданы и я арестован. Расчеты
на бунт положительно не удались. Остается держаться одних подозрений
на Висленева. Мою записку прошу возвратить».
Неточные совпадения
Так он
писал темно и вяло // (Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не вижу я; да что нам в
том?) // И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, //
На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед // В безмолвный входит кабинет // И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж час. // Онегин, верно, ждет уж нас».
Что может быть
на свете хуже // Семьи, где бедная жена // Грустит о недостойном муже, // И днем и вечером одна; // Где скучный муж, ей цену зная // (Судьбу, однако ж, проклиная), // Всегда нахмурен, молчалив, // Сердит и холодно-ревнив! // Таков я. И
того ль искали // Вы чистой, пламенной душой, // Когда с такою простотой, // С таким умом ко мне
писали? // Ужели жребий вам такой // Назначен строгою судьбой?
Во владельце стала заметнее обнаруживаться скупость, сверкнувшая в жестких волосах его седина, верная подруга ее, помогла ей еще более развиться; учитель-француз был отпущен, потому что сыну пришла пора
на службу; мадам была прогнана, потому что оказалась не безгрешною в похищении Александры Степановны; сын, будучи отправлен в губернский город, с
тем чтобы узнать в палате, по мнению отца, службу существенную, определился вместо
того в полк и
написал к отцу уже по своем определении, прося денег
на обмундировку; весьма естественно, что он получил
на это
то, что называется в простонародии шиш.
Полицеймейстер в
ту же минуту
написал к нему записочку пожаловать
на вечер, и квартальный, в ботфортах, с привлекательным румянцем
на щеках, побежал в
ту же минуту, придерживая шпагу, вприскочку
на квартиру Ноздрева.
И опять по обеим сторонам столбового пути пошли вновь
писать версты, станционные смотрители, колодцы, обозы, серые деревни с самоварами, бабами и бойким бородатым хозяином, бегущим из постоялого двора с овсом в руке, пешеход в протертых лаптях, плетущийся за восемьсот верст, городишки, выстроенные живьем, с деревянными лавчонками, мучными бочками, лаптями, калачами и прочей мелюзгой, рябые шлагбаумы, чинимые мосты, поля неоглядные и по
ту сторону и по другую, помещичьи рыдваны, [Рыдван — в старину: большая дорожная карета.] солдат верхом
на лошади, везущий зеленый ящик с свинцовым горохом и подписью: такой-то артиллерийской батареи, зеленые, желтые и свежеразрытые черные полосы, мелькающие по степям, затянутая вдали песня, сосновые верхушки в тумане, пропадающий далече колокольный звон, вороны как мухи и горизонт без конца…