Неточные совпадения
Что же касается до самого художника, то он был отчислен
от канцелярии генерала и отдан в другую команду, в чьи-то суровые
руки; несчастный не вынес тяжкой жизни, зачах и умер.
— И хорошо еще, если он глубоко, искренно верил тому, что гибель тех, кого губил он, нужна, а если же к тому он искренно не верил в то, что делал… Нет, нет! не дай мне видеть тебя за ним, — вскричал он, вскочив и делая шаг назад. — Нет, я отрекусь
от тебя, и если Бог покинет меня силою терпенья, то… я ведь еще про всякий случай врач и своею собственною
рукой выпишу pro me acidum borussicum. [для себя прусскую кислоту (лат.).]
Старик закрыл одною
рукой глаза, а другою затряс в воздухе, как будто отгоняя
от себя страшное видение, и отвернулся.
Саша приблизилась к отцу, отвела тихо его
руку от глаз, прижала его голову к своей груди и, поцеловав отца в лоб, тихо шепнула ему...
— Совершенная правда! ты пристроилась, а мы стары. Нет; да мимо меня идет чаша сия! — решил, махнув
рукой, старый Гриневич и отказался
от места, сказав, что места нужны молодым, которые могут быть на службе гораздо полезнее старика, а мне-де пора на покой; и через год с небольшим действительно получил покой в безвестных краях и три аршина земли на городском кладбище, куда вслед за собою призвал вскоре и жену.
По длинной дорожке
от входных ворот шел высокий, статный мужчина. Он был в легком, сером пиджаке и маленькой соломенной шляпе, а через плечо у него висела щегольская дорожная сумочка. Сзади его в двух шагах семенила давишняя девочка, у которой теперь в
руках был большой портфель.
Висленев отменил это намерение и тихо возвратился в свой кабинет. Осторожно, как можно тише притворил он за собою дверь из залы, пробрался к камину, на котором оставил портфель, и вдруг чуть не свалил заветных часов. Его даже облил холодный пот, но он впотьмах, не зная сам, каким чудесным образом подхватил часы на лету; взял в
руки портфель и, отдохнув минуту
от волнения, начал хладнокровно шарить
руками, ища по полу заброшенного ножа.
— На смерть… и… потом… на жизнь, — повторила она, и, встретив взгляд Павла Николаевича, отодвинула его
от себя подалее
рукой и сказала, — я советую тебе погасить свечи.
Иосаф Платонович даже плюнул: очевидно, баба соврала; очевидно, Катерины Астафьевны здесь нет, а между тем идти назад… там корова и собака… Но в это самое мгновение Висленев дошел до черемухи и отодвинулся назад и покраснел. В пяти шагах
от него, под наклонившеюся до земли веткой, копошился ворох зеленой полосатой материи, и одна
рука ею обтянутая взрывала ножиком землю.
К семнадцатому году своего возраста Павел Николаевич освободился
от всех своих родных, как истинных, так и нареченных: старший Бодростин умер; супруги Гордановы, фамилию которых носил Павел Николаевич, также переселились в вечность, и герой наш пред отправлением своим в университет получил из
рук Михаила Андреевича Бодростина копию с протокола дворянского собрания об утверждении его, Павла Николаевича Горданова, в дворянстве и документ на принадлежность ему деревни в восемьдесят душ, завещанной ему усопшим Петром Бодростиным.
Вот один уже заметное лицо на государственной службе; другой — капиталист; третий — известный благотворитель, живущий припеваючи на счет филантропических обществ; четвертый — спирит и сообщает депеши из-за могилы
от Данта и Поэ; пятый — концессионер, наживающийся на казенный счет; шестой — адвокат и блистательно говорил в защиту прав мужа, насильно требующего к себе свою жену; седьмой литераторствует и одною
рукой пишет панегирики власти, а другою — порицает ее.
Он и не сробел, потому что он тоже приехал не с простыми
руками и с непустой головой: у него в заповедной сумке было спрятано мурзамецкое копье,
от которого сразу должна была лечь костьми вся несметная рать и сила великая.
И он, говоря это слово, неожиданно привлек к себе Ванскок в объятия и в то же мгновение… шатаясь, отлетел
от нее на три шага в сторону, упал в кресло и тяжело облокотился обеими
руками на стол.
Ванскок стояла посреди комнаты на том самом месте, где ее обнял Горданов; маленькая, коренастая фигура Помадной банки так прикипела к полу всем своим дном, лицо ее было покрыто яркою краской негодования, вывороченные губы широко раскрылись, глаза пылали гневом и искри лись, а
руки, вытянувшись судорожно, замерли в том напряжении, которым она отбросила
от себя Павла Николаевича.
— Что вам
от меня нужно? — спросил он. — Ах, да… ваши деньги… Ну, извините, вы их не заслужили, — и с этим Павел Николаевич, едва заметно улыбнувшись, сжал в
руке билет и сунул его в жилетный карман.
Висленев никогда никому не говорил настоящей причины, почему он женился на Алине Фигуриной, и был твердо уверен, что секретную историю о его рукописном аманате знает только он да его жена, которой он никому не хотел выдать с ее гнусною историей, а нес все на себе, уверяя всех и каждого, что он женился из принципа, чтоб освободить Алину
от родительской власти, но теперь, в эту минуту озлобления, Горданову показалось, что Иосаф Платонович готов сделать его поверенным своей тайны, и потому Павел Николаевич, желавший держать себя
от всего этого в стороне, быстро зажал себе обеими
руками уши и сказал...
— В городе душно, и Тихон Ларионыч не захотел оставаться, — сказала она, идучи под
руку с мужем, — но я нарочно упросила сюда приехать Горданова: они будут заняты, а мы можем удалиться в парк и быть совершенно свободны
от его докуки.
Кишенский и Висленев окинули друг друга гордым оком и несытым сердцем.
От Горданова это не скрылось, и он, уловив взгляд внутренне смеявшейся Алины, отвернулся, вышел на балкон и расхохотался. Алина открыла рояль, и страстные звуки Шопена полились из-под ее
рук по спящему воздуху.
Форова быстро сорвала с коленей моток ниток, швырнула его
от себя далеко прочь, в угол, и, закрыв
руками лицо, начала тихо всхлипывать.
Она была вся оживлена: черные брови ее то поднимались, то опускались, взор то щурился и угасал, то быстро сверкал и пронизывал; античные ее
руки горели и щипали в лепестки мягкую шемахинскую кисть
от пояса распашного капота из букетной материи азиатского рисунка.
Поталеев, который хотел взять ее за
руку, был ближе всех, вот как
от меня г. Висленев.
Глафира Васильевна в сопровождении Висленева скорою походкой прошла две гостиных, библиотеку, наугольную и вступила в свой кабинет. Здесь Висленев поставил лампу и, не отнимая
от нее своей
руки, стал у стола. Бодростина стояла спиной к нему, но, однако, так, что он не мог ничего видеть в листке, который она пред собою развернула. Это было письмо из Петербурга, и вот что в нем было написано, гадостным каракульным почерком, со множеством чернильных пятен, помарок и недописок...
— Не говорите: переходы в этих случаях ужасно нехороши:
от ходьбы ноги слабеют и
руки трясутся и в глазу нет верности. И еще я вам вот что хотел сказать… это, разумеется, может быть, и не нужно, да я даже и уверен, что это не нужно, но про всякий случай…
Я уже сказала, что генерал Синтянин, нынешний муж мой,
от которого зависело все, или, по крайней мере, очень многое для этих несчастных, искал
руки моей, и после моего отказа в ней мстил отцу моему.
Квартальный держал за
руку Форова и озирался, но в это мгновение черный рукав майорского сюртука неожиданно описал полукруг и квартальный пошатнулся и отлетел на пять шагов
от нанесенного ему удара.
— Нет, это нестерпимо! Это несносно! — восклицала она слово
от слова все громче и болезненнее, и при этом то ломала свои
руки, то, хрустя ими, ударяла себя в грудь, и вдруг, как бы окаменев, заговорила быстрым истерическим шепотом...
Руки больной Глафиры дрожа скользили
от кистей
рук Горданова к его плечам и, то щипля, то скручивая рукава гордановского бархатного пиджака, взбежали вверх до его шеи, а оттуда обе разом упали вниз на лацканы, схватились за них и за петли, а на шипящих и ничего не выговаривающих устах Глафиры появилась тонкая свинцовая полоска мутной пены.
Горданов взял деньги и поцеловал ее
руку. Он был смят и даже покраснел
от сознания своего наемничьего положения на мелкие делишки, в значении которых ему даже не дают никакого отчета.
Но Глафира быстрым движением отбросила
от себя обвившие ее
руки Горданова и, погрозив ему с улыбкой пальцем, подавила пуговку электрического звонка и сама отошла и стала против зеркала.
Генеральша торопливо оправилась и зажгла спичкой свечу. Огонь осветил пред нею обросшую косматую фигуру майора Филетера Форова, к которому в исступлении самых смешанных чувств ужаса, радости и восторга, припала полновесная Катерина Астафьевна. Увидев при огне лицо мужа, майорша только откинула назад голову и, не выпуская майора из
рук, закричала: «Фор! Фор! ты ли это, мой Фор!» — и начала покрывать поцелуями его сильно поседевшую голову и мокрое
от дождя и снега лицо.
Они в сенях встретили Форова, который осторожно нес на
руках человека, укутанного в долгорунную баранью шубу майора, а Лариса поддерживала ноги больного и прикрывала
от ветра его истощенное тело.
При этой шутке старого циника Лариса совсем вспылила и хотя промолчала, но покраснела
от досады до самых ушей. Не удавалось ничто, и гости рано стали прощаться. Лариса никого не удерживала и не провожала далее залы. Подозеров один благодарил гостей и жал им в передней
руки.
Вот в ее
руках белый листок толстой бумаги с переплетенным вензелем М. Б. Это первое письмо, полученное Глафирой за границей
от ее мужа.
Бодростин, которому Казимира нравилась безмерно и который млел
от одной мысли завладеть ею на тех или других основаниях, разрешил Кишенскому пользоваться и временем, и обстоятельствами, и не прошло недели, как прекрасная Казимира приехала к Михаилу Андреевичу на своих лошадях и в своей коляске просить его о каком-то ничтожном совете и тут же пригласила его в свой салон и при этом нежно, нежно и крепко пожала его
руку.
С тех пор Михаил Андреевич сделался хозяином Казимириных апартаментов и опекуном жизни «маленькой княгини»; но все это ограничивалось для него лишь правом беседовать с нею вдвоем, целовать ее ручки, щекотать перышком ее шейку и платить ее большие, большие расходы по счетам, шедшим через
руки Кишенского и непомерно возраставшим
от его прикосновения.
Наконец он получил
от нее эти деньги, но не прямо из ее
рук, а чрез контору, и с наказом, для вящего маскирования этих отношений, расписаться в получении этих денег, как мажордом Бодростиной, что Висленев в точности и исполнил, хотя и улыбался женскому капризу Глафиры, наименовавшей его в переводном векселе своим мажордомом…
При этих словах она быстро отняла свою
руку от его головы и начала зажигать спичку, держа ее в таком отдалении между собою и Висленевым, что последний должен был посторониться и сел поодаль, ближе к камину.
Мы сейчас это поверим, — и Висленев засуетился, отыскивая по столу карандаш, но Глафира взяла его за
руку и сказала, что никакой поверки не нужно: с этим она обернула пред глазами Висленева бумажку, на которой он за несколько минут прочел «revenez bientôt» и указала на другие строки, в которых резко отрицался Благочестивый Устин и все сообщения, сделанные
от его имени презренною Ребеккой Шарп, а всего горестнее то, что открытие это было подписано авторитетным духом, именем которого, по спиритскому катехизису, не смеют злоупотреблять духи мелкие и шаловливые.
«Чего? чего она вышла?» — вопрошал он самого себя и. сжимая кулак свободной
от кондукторского ареста
руки, цедил сквозь зубы: «ух, как бы я, с каким то есть я удовольствием всех этих женщин выпорол! Чудесно бы это было, и мужья бы меня даже наверно похвалили».
Вызвав из блужданья в пространстве Горданова, она хотела его
рукой освободиться
от мужа и тогда… обмануть Горданова и выйти за Подозерова, если он женится…
— Да что же это, наконец, такое? — воскликнула Глафира и, одним движением отведя
руки незнакомца
от его таинственного лица, расхохоталась.
Глафира, стоя в эту минуту по другую сторону фортепиано, развернула и показала княгине фальшивый вексель
от имени Бодростина, писанный ее
рукой.
— Мы поддержим ваш дух, — прошептала, сжав его
руку, Глафира. — За вашу преданность мне, Генрих, я заплачу всею моею жизнью. Только подождите, — дайте мне освободиться
от всех этих уз.
— Но вы, однако,
от ее
руки не отказывались?
— Ради меня! ради меня! — просил он, ловя и целуя сестрины
руки. — Ты не знаешь:
от этого зависит мое спасение.
Робкая фигура, дрожа, нащупала стену, пошла вдоль нее и, ощупав под ногами какую-то упругую, колючую мякоть, забрала ее дрожащими
от холода
руками и сунула в большое черное отверстие.
Синтянину она не пригласила к себе и даже не спросила у нее ни о ком и ни о чем… Глядя на Лару, по ее лицу нельзя было прочесть ничего, кроме утомления и некоторой тревоги. Она даже видимо выживала
от себя Синтянину, и когда та с Форовым встали, она торопливо пожала им на пороге
руки и тотчас же повернула в двери ключ.
Висленев решительно не мог отвязаться
от этого дурака, который его тормошил, совал ему в
руки свайку и наконец затеял открытую борьбу, которая невесть чем бы кончилась, если бы на помощь Жозефу не подоспели мужики, шедшие делать последние приготовления для добывания живого огня. Они отвели дурака и за то узнали
от Жозефа, что вряд ли им удастся их дело и там, где они теперь расположились, потому что Михаил Андреевич послал ночью в город просить начальство, чтоб их прогнали из Аленнина Верха.
Едва держась на своем полете за воткнутый топор, он быстро начал впадать
от качания в шаманский азарт: ему чудились вокруг него разные
руки: черные, белые, медно-кованные и серебряные, и все они тянули его и качали, и сбрасывали, а он им противился и выкликал...
При этих словах все поднялось, взмешалось, и кто бежал к двери, кто бросался к окнам; а в окна чрез двойные рамы врывался сплошной гул, и во тьме, окружающей дом, плыло большое огненное пятно,
от которого то в ту, то в другую сторону отделялись светлые точки. Невозможно было понять, что это такое. Но вот все это приближается и становится кучей народа с фонарями и пылающими головнями и сучьями в
руках.