Неточные совпадения
—
Брат!.. Иосаф!.. Каков сюрприз! — вскрикнула Лариса, ступая с качелей
на землю.
Лариса встретилась с
братом на половине дорожки, они обнялись и поцеловались.
— Да, — встрепенулся
брат. — У тебя гости, мне это сказала девочка, я потому и не велел тебя звать, а пошел сюда сам. Я уже умылся в гостинице и
на первый раз, кажется, настолько опрятен, что в качестве дорожного человека могу представиться твоим знакомым.
Форов, жена его, Подозеров и Синтянина, — все четверо теперь сидели рядом
на скамейке и, за исключением майора, который снова читал, все, не сводя глаз, смотрели
на встречу
брата с сестрой. Катерина Астафьевна держала в своей руке стынущую руку генеральши и постоянно ее пожимала, Синтянина это чувствовала и раза два отвечала легким благодарным пожатием.
— Можешь ставить их
на мой счет сколько угодно, а что касается до ухаживанья, то нет,
брат, я ни за кем: я, братец, тон держал, да, серьезный тон. Там целое общество я застал: тетка, ее муж, чудак, антик, нигилист чистой расы…
—
На что же строить,
на какие средства?.. Ах да: Лариса заложит для
брата дом?
— Ну да, рассказывай, придешь ты, как же! Нет уж,
брат, надо было ко мне сюда не садиться, а уж как сел, так привезу, куда захочу. У нас
на Руси
на то и пословица есть: «
на чьем возу едешь, того и песенку пой».
— Этот человек совсем мне не нравится, — заговорил Горданов, когда Меридианов вышел. — Он мне очень подозрителен, и так как тебе все равно отдавать мне эту статью для перевода
на польский язык, то давай-ка,
брат, я возьму ее лучше теперь же.
Будучи перевенчан с Алиной, но не быв никогда ее мужем, он действительно усерднее всякого родного отца хлопотал об усыновлении себе ее двух старших детей и, наконец, выхлопотал это при посредстве связей
брата Алины и Кишенского; он присутствовал с веселым и открытым лицом
на крестинах двух других детей, которых щедрая природа послала Алине после ее бракосочетания, и видел, как эти милые крошки были вписаны
на его имя в приходские метрические книги; он свидетельствовал под присягой о сумасшествии старика Фигурина и отвез его в сумасшедший дом, где потом через месяц один распоряжался бедными похоронами этого старца; он потом завел по доверенности и приказанию жены тяжбу с ее
братом и немало содействовал увеличению ее доли наследства при законном разделе неуворованной части богатства старого Фигурина; он исполнял все, подчинялся всему, и все это каждый раз в надежде получить в свои руки свое произведение, и все в надежде суетной и тщетной, потому что обещания возврата никогда не исполнялись, и жена Висленева, всякий раз по исполнении Иосафом Платоновичем одной службы, как сказочная царевна Ивану-дурачку, заказывала ему новую, и так он служил ей и ее детям верой и правдой, кряхтел, лысел, жался и все страстнее ждал великой и вожделенной минуты воздаяния; но она, увы, не приходила.
— А что же такое? И стану. Ты думаешь, не стану? Нет,
брат, меня перепилили: я уже
на все пойду.
Они жили по польской пословице: любяся как
братья и считаясь как жиды, и таким образом Павел Николаевич, занимаясь ростовщичеством и маскируя это ремесло светским образом жизни и постоянным вращательством в среде капиталистов второй и даже первой руки, к концу второго года увеличил свой капитал рубль
на рубль.
Прошел месяц, в течение которого дела в городе, приютившем Горданова с Висленевым, подвинулись вперед весьма значительно. Первые вести оттуда читаем в письме, которое департаментский сторож подал сегодня
на подносике вице-директору Григорию Васильевичу Акатову, родному
брату Глафиры Васильевны Бодростиной.
Он был холост, но имел
на своих руках женатого
брата с детьми и замужнюю сестру с ее потомством.
— Проще? Это все просто. Я спал пред окном в Москве, и в пуке лунного луча ко мне сходил мой
брат, который был в то время
на Кавказе. Я встал и записал тот час, и это был…
Если Горданов с
братией и Ципри-Кипри с сестрами давно не упускают слыть не тем, что они
на самом деле, то почему же ей этим манкировать? Это было бы просто глупо!
Утро прошло скучно. Глафира Васильевна говорила о спиритизме и о том, что она Водопьянова уважает, гости зевали. Тотчас после обеда все собрались в город, но Лариса не хотела ехать в свой дом одна с
братом и желала, чтоб ее отвезли
на хутор к Синтяниной, где была Форова. Для исполнения этого ее желания Глафира Васильевна устроила переезд в город вроде partie de plaisir; [приятной прогулки (франц.).] они поехали в двух экипажах: Лариса с Бодростиной, а Висленев с Гордановым.
Не дядя ли Форов, замерзший
на отжившей старине; не смиренный ли Евангел; не
брат ли мой, мой жалкий Иосаф, или не Подозеров ли, — Испанский Дворянин, с одною вечною и неизменною честностью?
В этом письме злополучная Espérance, в которой Горданов отгадал
брата Ларисы, жаловалась безжалостному Павлу Николаевичу
на преследующую ее роковую судьбу и просила его «во имя их прежних отношений» прислать ей денег
на имя общего их знакомого Joseph W. Горданов прочел это письмо и бросил его без всякого внимания.
Лара вдруг обнаружила быстрейшую распорядительность: она, с помощью двух слуг и Катерины Астафьевны с генеральшей, в несколько минут обратила комнату
брата в удобное помещение для больного и, позвав врача, пользовавшего Подозерова, объявила Форовой и Синтяниной, что больной требует покоя и должен остаться исключительно
на одних ее попечениях.
Выросши
на глазах заботливой, но слабой и недальновидной матери, Лариса выслушала от
брата и его друзей самые суровые осуждения старой «бабушкиной морали», которой так или иначе держалось общество до проповедания учений, осмеявших эту старую мораль, и она охотно осудила эту мораль, но потом еще охотнее осудила и учения, склонявшие ее к первым осуждениям.
Несмотря
на разницу в нраве и образе мыслей этого человека с нравом и образом мыслей Висленева, с Подозеровым случилось то же самое, что некогда стряслось над
братом Лары.
— Париж! город! — воскликнул с кротким предостережением Евангел. — Нет, нет, не ими освятится вода, не они раскуют мечи
на орала! Первый город
на земле сгородил Каин; он первый и
брата убил. Заметьте, — создатель города есть и творец смерти; а Авель стадо пас, и кроткие наследят землю. Нет, сестры и
братья, множитесь, населяйте землю и садите в нее семена, а не башенье стройте, ибо с башен смешенье идет.
— Нет-с, нет-с; я слуга ваш покорный, чтоб я стал
на это полагаться. Знаю я-с, как там в Петербурге
на это смотрят. Гм!.. Покорно вас благодарю!.. Нет; там нашему
брату мужчине пощады не ждать: там этот женский вопрос и все эти разные служебные якобинцы и разные пунцовые филантропы… Куда там с ними мужчине!.. Они сейчас все повернут в интересах женского вопроса и… мое почтение, мужа поминай как звали.
С ней и над ней загодя совершалась казнь отрицания, неотразимая для всякого отрицателя, посягнувшего
на все святое души, но не лишенного того, что называется натурой. Она вкушала муки духовного нищенства, и в этом было ее преимущество пред Гордановым и
братией, и в этом же заключалось и сугубое несчастие, ибо естественная природа зла, порождающая одно зло из другого, не пускала ее назад.
Глафира Васильевна еще ранее вспоминала о старшем
брате со вздохом, а Горданов
на вопросы, предложенные о нем когда-то Глафирой, отвечал с смущением.
Брат Глафиры сильно изменился в течение многих лет, в которые они не видались с сестрой. Теперь ему было за сорок; высокая, некогда стройная его фигура сделалась сухощавою, угловатою; голубые глаза обесцветились, седые бакенбарды и назад закинутые поредевшие волосы
на голове придавали ему стереотипный вид петербургского чиновника.
— Да, но смотри не суди об этой барыне по Григорию Васильевичу, у этой под каблуком больше ума, чем у ее
брата во лбу. Горданова ты тоже знаешь? — И генерал вскинул острый взгляд
на Андрея Парфеновича.
Злополучный старик Михаил Андреевич был так растерян, что ничего не замечал. Он едва поздоровался с женой, мимоходом пожал руку Горданову и начал ходить по комнате, останавливаясь то у одного, то у другого стола, передвигая и переставляя
на них бесцельно разные мелкие вещи. Глафира видела это, но беседовала с
братом.
Брат и сестра, несмотря
на долговременную их разлуку друг с другом, ничего не находили особенно живого сообщить один другому: чиновник говорил в насмешливом тоне о Петербурге, о России, о русском направлении, о немцах, о политике, о банках, о женщинах, о женском труде, то сочувственно, то иронически, но с постоянным соблюдением особого известного ему секрета — как все это переделать по-новому.
Оставив службу по неудовольствию с Бодростиным, он теперь, женившись, не мог ехать и в Петербург, тем паче, что
брат Глафиры Грегуар, значительно переменившийся с тех пор, как знал его Подозеров, не отозвался
на его письмо, да Подозерову, в его новом положении, уже невозможно было ограничиваться теми бессребренническими желаниями, какие он высказывал в своем письме к Грегуару, когда просил взять его хоть в писаря.
Лара сейчас же это отвергла и провела день и вечер с
братом и с Глафирой, а ночь — исключительно с одною последнею, и
на второе утро почувствовала себя еще бодрее и веселее.
Лариса переступила порог и огляделась. Потом она сделала шаг вперед и, робко заглянув за ширму, остолбенела: пред нею стоял Горданов, а ее
брат в то же мгновение запер дверь
на замок и положил ключ в карман.
Гордость Лары страшно возмутилась этим наставлением, и она, посидев очень короткое время у Бодростиной, уехала, захватив с собой в качестве утешителя Жозефа, а
на другой день прибыл к ним и другой утешитель — сам Павел Николаевич Горданов, которого потерявшаяся Лариса приняла и выслушивала его суждения с
братом о лицемерии провинциальном и о толерантности столиц.
— Давно ли я знал его? А кто же его давнее меня знал?
На моих руках вырос. Я его в купели целовал и в гробу завтра поцелую: я дядькой его был, и его, и
брата его Тимофея Андреевича пестовал: такой же неблагодарный был, как и этот.
— Да как же-с: идут ступени
на лестнице и вдруг терраса и посредине террасы, где не ожидаешь, еще опять ступень, идешь, хлоп и растянулся. Ведь за это вешать надо их
брата.