— Господин почтенный, едем мы с честного пирка, со свадебки; нашего молодца, значит, женили; как есть уложили: ребята у нас все молодые, головы удалые — выпито было много, а опохмелиться нечем; то не будет ли ваша такая милость, не пожалуете ли нам деньжонок самую чуточку, — так, чтобы по косушке
на брата? Выпили бы мы за ваше здоровье, помянули бы ваше степенство; а не будет вашей к нам милости — ну, просим не осерчать!
Неточные совпадения
— «Да как же,
брат, не ночевать же нам
на дворе!» — «Как знаете…» Он ушел, стуча сапогами.
Ну, думаю, видно,
брат, господа-то твои не
на золоте едят…
Вы не медик, милостивый государь; вы понять не можете, что происходит в душе нашего
брата, особенно
на первых порах, когда он начинает догадываться, что болезнь-то его одолевает.
Одни липы по-прежнему росли себе
на славу и теперь, окруженные распаханными полями, гласят нашему ветреному племени о «прежде почивших отцах и
братиях».
Его
братья, однодворцы, только что не молились
на него, шапки перед ним издали ломали, гордились им.
А у нас
на деревне такие,
брат, слухи ходили, что, мол, белые волки по земле побегут, людей есть будут, хищная птица полетит, а то и самого Тришку [В поверье о «Тришке», вероятно, отозвалось сказание об антихристе.
— Что? грозить мне вздумал? — с сердцем заговорил он. — Ты думаешь, я тебя боюсь? Нет,
брат, не
на того наткнулся! чего мне бояться?.. Я везде себе хлеб сыщу. Вот ты — другое дело! Тебе только здесь и жить, да наушничать, да воровать…
Наш
брат охотник может в одно прекрасное утро выехать из своего более или менее родового поместья с намереньем вернуться
на другой же день вечером и понемногу, понемногу, не переставая стрелять по бекасам, достигнуть наконец благословенных берегов Печоры; притом всякий охотник до ружья и до собаки — страстный почитатель благороднейшего животного в мире: лошади.
Она, изволите видеть, вздумала окончательно развить, довоспитать такую, как она выражалась, богатую природу и, вероятно, уходила бы ее, наконец, совершенно, если бы, во-первых, недели через две не разочаровалась «вполне» насчет приятельницы своего
брата, а во-вторых, если бы не влюбилась в молодого проезжего студента, с которым тотчас же вступила в деятельную и жаркую переписку; в посланиях своих она, как водится, благословляла его
на святую и прекрасную жизнь, приносила «всю себя» в жертву, требовала одного имени сестры, вдавалась в описания природы, упоминала о Гете, Шиллере, Беттине и немецкой философии — и довела наконец бедного юношу до мрачного отчаяния.
— Ну что ж, пусть садится, а я за его здоровье выпью, — сказал Обалдуй и подошел к стойке. —
На твой счет,
брат, — прибавил он, обращаясь к рядчику.
Глуп, скажу я вам, один, как пара купеческих лошадей, а изволили бы вы поглядеть, как снисходительно он с нашим
братом заговаривает, как великодушно изволит улыбаться
на любезности наших голодных матушек и дочек!..
Ни
брата у меня не было, ни сестры; то есть, по правде сказать, был какой-то братишка завалящий, с английской болезнью
на затылке, да что-то скоро больно умер…
Наконец мы, однако, сошлись с ним
на двадцати рублях. Он отправился за лошадьми и чрез час привел их целых пять
на выбор. Лошади оказались порядочные, хотя гривы и хвосты у них были спутанные и животы — большие, растянутые, как барабан. С Филофеем пришло двое его
братьев, нисколько
на него не похожих. Маленькие, черноглазые, востроносые, они, точно, производили впечатление ребят «шустрых», говорили много и скоро — «лопотали», как выразился Ермолай, но старшому покорялись.
Филофей задергал вожжами, закричал тонким-тонким голосом: «Эх вы, махонькие!» —
братья его подскочили с обеих сторон, подстегнули под брюхо пристяжных — и тарантас тронулся, свернул из ворот
на улицу; кудластый хотел было махнуть к себе
на двор, но Филофей образумил его несколькими ударами кнута — и вот мы уже выскочили из деревни и покатили по довольно ровной дороге, между сплошными кустами густого орешника.
— Ох,
брат Филофей, — промолвил я, — едем мы с тобою
на смерть. Прости меня, коли я тебя загубил.
Она говорила свободно и неторопливо, изредка переводя свой взгляд с Левина
на брата, и Левин чувствовал, что впечатление, произведенное им, было хорошее, и ему с нею тотчас же стало легко, просто и приятно, как будто он с детства знал ее.
А у людоеда было 7 девочек, такие же маленькие, как мальчиковы братья. Девочки все лежали и спали на одной кровати, и у каждой девочки на голове была золотая шапочка. Мальчик с пальчик приметил это, и, когда людоед с женой ушли, он потихоньку спял шапочки с людоедовых дочерей и надел их на себя и
на братьев, а свою и братнины шапочки надел на девочек.
Неточные совпадения
И в одиночестве жестоком // Сильнее страсть ее горит, // И об Онегине далеком // Ей сердце громче говорит. // Она его не будет видеть; // Она должна в нем ненавидеть // Убийцу
брата своего; // Поэт погиб… но уж его // Никто не помнит, уж другому // Его невеста отдалась. // Поэта память пронеслась, // Как дым по небу голубому, // О нем два сердца, может быть, // Еще грустят…
На что грустить?..
— Ничуть, у нас с
братом земли
на десять тысяч десятин и при них тысяча душ крестьян.
Уездный чиновник пройди мимо — я уже и задумывался: куда он идет,
на вечер ли к какому-нибудь своему
брату или прямо к себе домой, чтобы, посидевши с полчаса
на крыльце, пока не совсем еще сгустились сумерки, сесть за ранний ужин с матушкой, с женой, с сестрой жены и всей семьей, и о чем будет веден разговор у них в то время, когда дворовая девка в монистах или мальчик в толстой куртке принесет уже после супа сальную свечу в долговечном домашнем подсвечнике.
— Кто, Михеев умер? — сказал Собакевич, ничуть не смешавшись. — Это его
брат умер, а он преживехонький и стал здоровее прежнего.
На днях такую бричку наладил, что и в Москве не сделать. Ему, по-настоящему, только
на одного государя и работать.
— Не угодно ли вам прохладиться? — сказал
брат Василий Чичикову, указывая
на графины. — Это квасы нашей фабрики; ими издавна славится дом наш.