Неточные совпадения
—
Как вам угодно, для живой женщины наедаться за труд не было, не есть ныне и
никогда не будет задачею существования, и потому и в этом вопросе, — если это вопрос, — круг обойден, и просится нечто новое, это уже чувствуется.
— И он,
как он ни прост, поймет, что бумаги надо выручить. Впрочем, это уже будет мое дело растолковать ему, к чему могут повести эти бумаги, и он поймет и не постоит за себя. А вы, Алина Дмитриевна, — обратился Горданов к даме, бесцеремонно отгадывая ее имя, — вы можете тогда поступить по усмотрению: вы можете отдать ему эти бумаги после свадьбы, или можете и
никогда ему их не отдавать.
Будучи перевенчан с Алиной, но не быв
никогда ее мужем, он действительно усерднее всякого родного отца хлопотал об усыновлении себе ее двух старших детей и, наконец, выхлопотал это при посредстве связей брата Алины и Кишенского; он присутствовал с веселым и открытым лицом на крестинах двух других детей, которых щедрая природа послала Алине после ее бракосочетания, и видел,
как эти милые крошки были вписаны на его имя в приходские метрические книги; он свидетельствовал под присягой о сумасшествии старика Фигурина и отвез его в сумасшедший дом, где потом через месяц один распоряжался бедными похоронами этого старца; он потом завел по доверенности и приказанию жены тяжбу с ее братом и немало содействовал увеличению ее доли наследства при законном разделе неуворованной части богатства старого Фигурина; он исполнял все, подчинялся всему, и все это каждый раз в надежде получить в свои руки свое произведение, и все в надежде суетной и тщетной, потому что обещания возврата
никогда не исполнялись, и жена Висленева, всякий раз по исполнении Иосафом Платоновичем одной службы,
как сказочная царевна Ивану-дурачку, заказывала ему новую, и так он служил ей и ее детям верой и правдой, кряхтел, лысел, жался и все страстнее ждал великой и вожделенной минуты воздаяния; но она, увы, не приходила.
Вид его был страшно печален и жалок; жалок до такой степени, что он опять шевельнул если не сердце Горданова, который сердцем
никогда никого не пожалел, то его нервы, так
как от этого рода сожаления не свободны и злые люди: вид беспомощного страдания и им тяжел и неприятен.
— А все это отчего? — сказал, кушая арбуз, Горданов, — все это оттого, что давят человека вдосталь,
как прессом жмут, и средств поправиться уже никаких не оставляют. Это
никогда ни к чему хорошему не поведет, да и нерасчетливо. Настоящий игрок всегда страстному игроку реванш дает, чтобы на нем шерсть обрастала и чтобы было опять кого стричь.
—
Никогда я с этим не соглашусь, — отвечала Форова, —
никогда не стану так думать, я не стану так жить, чтобы молчать, видючи,
как моих родных… близких людей мутят, путают. Нет,
никогда этого не будет; я не перестану говорить, я не замолчу; не стану по-вашему хитрить, лукавить и отмалчиваться.
Скажу примером: если бы дело шло между мною и вами, я бы вам смело сказала о моих чувствах,
как бы они ни были глубоки, но я сказала бы это вам потому, что в вас есть великодушие и прямая честь, потому что вы не употребили бы потом мою искренность в орудие против меня, чтобы щеголять властью, которую дало вам мое сердце; но с другим человеком, например с Иосафом Платоновичем, я
никогда бы не была так прямодушна,
как бы я его ни любила.
— Право! У женщины
какой суд? сделал раз человек что-нибудь нехорошее, и уже это ему
никогда не позабудут, или опять, согреши раз праведник, — не помянутся все его правды.
Он, правда, смотрел на нее,
как на прекрасный и нужный ему комфорт, но вместе с тем хотел, чтоб эта прекрасная, красивая девушка принадлежала ему на самом нерушимом крепостном праве, против которого она
никогда не смела бы и подумать возмутиться.
Глафира Васильевна взяла конверт, внимательно прочла надпись и заметила, что она
никогда не знала,
как подобные документы надписываются.
Показывали ей, что и тот-то приказный хорош, а того-то заловить бы можно, и начались через это девушке страшные огорчения, а
как беда
никогда не ходит одна, то явилось ей и подспорье.
— У меня по-деревенски ранний ужин, но не ранняя ночь: хлеб-соль
никогда не мешает, а сон,
как и смерть, моя антипатия. Но вы, мне кажется, намерены молчать…
как сон, который я припомнила. Если так, я буду смерть.
Я, незаметная и неизвестная женщина, попала под колесо обстоятельств, накативших на мое отечество в начале шестидесятых годов, которым принадлежит моя первая молодость. Без всякого призвания к политике, я принуждена была сыграть роль в событиях политического характера, о чем, кроме меня, знает только еще один человек, но этот человек
никогда об этом не скажет. Я же не хочу умереть, не раскрыв моей повести, потому что человеку,
как бы он ни был мал и незаметен, дорога чистота его репутации.
Он рисовал мне картину бедствий и отчаяния семейств тех, кого губил Висленев, и эта картина во всем ее ужасе огненными чертами напечатлелась в душе моей; сердце мое преисполнилось сжимающей жалостью,
какой я
никогда ни к кому не ощущала до этой минуты, жалостью, пред которою я сама и собственная жизнь моя не стоили в моих глазах никакого внимания, и жажда дела, жажда спасения этих людей заклокотала в душе моей с такою силой, что я целые сутки не могла иметь никаких других дум, кроме одной: спасти людей ради их самих, ради тех, кому они дороги, и ради его, совесть которого когда-нибудь будет пробуждена к тяжелому ответу.
В душе моей я чувствовала Бога: я
никогда не была так счастлива,
как в эти вечно памятные мне минуты, и уже не могла позволить совершиться грозившему несчастию, не употребив всех сил отвратить его.
Жизнь
никогда не казалась мне особенно дорогою и милою, а тогда она потеряла для меня всякую цену, и я встретила бы смерть,
как высочайшее благо.
Исключение составляли люди надменные и хитрые: этих Катерина Астафьевна, по прямоте своей натуры, ненавидела; но, во-первых, таких людей, слава богу, было немного в армейском полку, куда Форов попал по своему капризу, несмотря на полученное им высшее военное образование; во-вторых, майор, весьма равнодушный к себе самому и, по-видимому,
никогда не заботившийся ни о
каких выгодах и для Катерины Астафьевны, не стерпел бы ни малейшего оскорбления, ей сделанного, и наконец, в-третьих, «майорша» и сама умела постоять за себя и дать сдачи заносчивому чванству.
Он припомнил все, что он вынес, — конечно не во всю свою жизнь, — нет; это было бы слишком много, да и напрасно, потому что все претерпенное им в Петербурге, до бегства по оброку в провинцию, он уже давно позабыл и, вероятно, даже считал несуществовавшим,
как позабыл и считал
никогда не существовавшим происшествие с гордановским портфелем, до сих пор ничем не оконченное и
как будто позабытое самим Гордановым; и зеленое платье… странное зеленое платье, которое бросило в окно выпавший из рук его нож…
— Можете говорить, что вам угодно, а всякий борется за существование,
как он умеет, — отвечал, обижаясь, Жозеф. — Я за границей, при иностранных законах о праве женщины не трусил, и
никогда бы не струсил, и не побоялся моей жены, будь я ей хоть даже вдесятеро более должен, но когда мы въезжаем в Россию, где на стороне женщин законы, тут… я,
как мужчина, обязан сберечь свою свободу от жениной власти; да-с, я это обязан!
Воодушевившейся, расчетливой Бодростиной и в ум не приходило в эту минуту, что поучение ее о простоте, нападающей на мудрецов, может быть ни для кого не имеет столько подходящего значения,
как для нее самой, с которой не спускает очей своего мщения униженный и оскорбленный и в жизни
никогда не прощавший ни одной своей обиды генерал Синтянин.
Владея натурой быстрой, поднимавшейся до великого разгара страстей и вслед затем падавшей до совершенного бесстрастия, Глафира
никогда не предполагала такого измельчания характеров,
какое увидела при первых же своих столкновениях и победах.
Больше ничего
как случайность: мужчины не дают, — женщины в этом случае гораздо добрее, и потом, я признаюсь тебе, что я
никогда не думал, чтобы Глафира Васильевна передала мои записочки в контору.
Ропшин поднял голову так,
как он ее
никогда еще не поднимал пред Глафирой, и смело произнес...
И с этим генерал отправился в свой кабинетик писать одну из тех своих таинственных корреспонденций, к которым он издавна приобрел привычку и в которых и теперь упражнялся по любви к искусству, а может быть, и по чему-нибудь другому, но
как на это в доме не обращали
никогда внимания, то еще менее было повода остановиться на этом теперь, когда самым жгучим вопросом для генеральши сделалась судьба Ларисы.
— Это
никогда не уляжется в сердце ее мужа, которое она разбила,
как девчонка бьет глиняную куклу.
«Старый приятель, и между тем они встретились так,
как будто в глаза один другого
никогда не видали… Нет, это что-нибудь не так», — подумала генеральша и, поглядев в глаза мужу, спросила его...
И пронесся он, этот огненный змей, из двора во двор, вдоль всего села в архангельскую ночь, и смутил он там все, что было живо и молодо, и прошла о том весть по всему селу: со стыда рдели, говоря о том одна другой говорливые, и никли робкими глазами скромницы,
никогда не чаявшие на себя такой напасти,
как слет огненного змея.
— Так извергом и называл. А то
как еще его было называть? Он говорит: «когда ты, старый шакал, издохнешь?», а я отвечаю: тебя переживу и издохну. А то что же ему спущать что ли стану? Ни в жизнь
никогда не спускал, — и старик погрозил мертвецу пальцем и добавил: — и теперь не надейся, я верный раб и верен пребуду и теперь тебе не спущу: говорил я тебе, что «переживу», и пережил, и теперь предстанем пред Судию и посудимся.