Неточные совпадения
Так любят
в жизни раз, далеко пред
тою порой, когда любовь послушна разуму.
На этой чашке портрет отца нынешних владельцев дома, Платона Висленева, а часовая стрелка стоит на моменте его смерти. С
тех пор часы эти не идут
в течение целых восемнадцати лет.
По смерти матери, она опять было уехала
в Петербург к брату, но через месяц стала собираться назад, и с
тех пор в течение трех с половиною лет брата не видала.
Рядом с этим же кабинетиком, служившим
в одно и
то же время и спальней Иосафу Платоновичу, была детская, далее столовая и за ней будуар Алины, из которого была проделана дверь, о существовании которой Висленев не подозревал до
тех пор, пока не стал доискиваться: куда исчезает из дома его жена, не выходя дверьми, а улетая инуде.
— Я не могу этого не достигнуть, Висленев! Я тебе говорю, что план мой это нечто совсем гениальное, — он прост, как я не знаю что, и между
тем он никому до сих
пор еще не пришел
в голову и, вероятно, никому не придет; но во всяком случае: на грех мастера нет, и потому надо спешить.
— Допросите его, пожалуйста, хорошенько. Мне тоже кажется что-то
в этом роде, — отвечала, слегка улыбаясь и позируя своим стройным станом, Алина. — А между
тем я вам скажу, господа, что уж мне
пора и домой,
в Павловск: я здесь и не обедала, да и детей целый день не видала. Не приедете ли и вы к нам сегодня, Горданов?
— Я готов на все: мне хоть с мосту
в воду, так
в ту же
пору.
— Но не скрою от вас, что делаю это для
того, чтобы потом, убедясь
в правоте вашей, стать горячим вашим адвокатом. Дело зашло так далеко, что близким людям молчать долее нельзя: всем
тем, кто имеет какое-нибудь право вмешиваться,
пора вмешаться.
Это несчастье Висленева чуть с ума не свело, но уже зато с
тех пор о победах над Александрой Ивановной они даже и
в шутку не шутили, а Висленев никогда не произносил ее имени, а называл свою прежнюю любовь просто: «эта проклятая баба».
В кабинете на
ту пору сидели Лариса Васильевна и генеральша Синтянина.
— Да; это смешно,
в каком младенчестве еще естественные науки. Я предлагал премию
тому, кто скажет, почему петух
в полночь поет; никто до сих
пор не взял ее. Поэтому я верю, что немой мог заговорить.
В природе все возможно!
В домике у них всего было две квартиры, с которых с обеих выходило доходца
в месяц рублей двенадцать, да и
то одна под эту
пору пустовала, а за другую Спиридонов месяца три уже не платил.
И Глафире представилось ликование, какое будет
в известных ей чопорных кружках, которые, несмотря на ее официальное положение, оставались для нее до сих
пор закрытым небом, и она уснула, улыбаясь
тому, как она вступит
в это небо возвратившейся заблуждавшеюся овцой, и как потом… дойдет по этому же небу до своих земных целей.
Все нарушение обета, данного мною моему мужу, заключается
в одном, и я этого не скрою: во мне… с
той роковой
поры, как я люблю… живет неодолимое упование, что этот человек будет мой, а я его…
Об отсутствующих же нечего было и говорить, он во всю свою болезнь ни разу не вспомнил ни про Горданова, ни про Висленева, не спросил про Филетера Ивановича и не полюбопытствовал, почему он не видал возле себя коренастого майора, а между
тем в положении всех этих лиц произошли значительные перемены с
тех пор, как мы расстались с ними
в конце третьей части нашего романа.
Майор отвечал ей
тем же, и хотя они друг с другом ни о чем не условливались и
в любви друг другу не объяснялись, но когда майор стал, к концу кампании, на ноги, они с Катериной Астафьевной очутились вместе, сначала под обозною фурой, потом
в татарской мазанке, потом на постоялом дворе, а там уже так и закочевали вдвоем по городам и городишкам, куда гоняла майора служба, до
тех пор, пока он, наконец, вылетел из этой службы по поводу
той же Катерины Астафьевны.
И с
тех пор она начала нежно за ним ухаживать и положила
в сердце своем надежду «привести его к Богу»; но это ей никогда не удавалось и не удалось до сих
пор.
И майор взял жену за руку и потянул ее, но она не поднималась: она продолжала сетовать, что ей до сих
пор не куплены и не принесены
те башмаки, обещание которых напоминало пожилой Катерине Астафьевне тоже не совсем молодое и уже давно минувшее время, предшествовавшее бесповоротному шагу
в любви ее к майору.
И они поцеловались, и с
тех пор, обмолвясь на «ты», сделались
теми неразрывнейшими друзьями, какими мы их видели
в продолжение всей нашей истории.
Кто не видал Глафиру Васильевну с
той поры, как она рассталась с Гордановым
в Москве,
тот непременно должен был бы крайне удивиться перемене, происшедшей
в ней
в течение ее полугодового отсутствия из России.
Конфиденции, которые имел Павел Николаевич с очаровательною, беспаспортною княгиней, повели к
тому, что Михаил Андреевич видел ее милые слезы, приял ее раскаяние
в увлечении недостойным человеком и, разжалобясь, остался сам ее единственным утешителем, тогда как Горданов отправился немедленно переместить скрипача, так чтобы не было и следа. С этих
пор отношения Бодростина к красавице-княгине вступили
в совершенно новую фазу, причем немало значения имели усердие и талант Горданова.
Кто (как мы), долго не видя Висленева, увидал бы его
в эту минуту, или вообще увидал бы его с
тех пор, как он выскочил из фиакра, подав руку траурной Бодростиной и сопровождал ее, неся за нею шаль,
тот нашел бы
в нем ужасную перемену: темя его еще более проредело, нос вытянулся, и на бледных щеках обозначались красноватые, как будто наинъекцированные кармином жилки; глаза его точно сейчас только проснулись, и
в них было какое-то смущение, смешанное с робостью и риском на «авось вынесет», на «была не была».
Как человек, ведущий постоянную большую игру, он давно пустил все это насмарку; но неудач, которые преследовали его с
той поры, как он встретил
в чужих краях Глафиру, он не мог забыть ни на минуту.
Мешая русские слова с немецкими, он высказывал свои опасения за судьбу оставшейся на станции своей сопутницы, но его никто не понимал и
в ответ на все его моления, жалобы и
порывы вскочить немецкий кондуктор, с длинным лицом, похожим на гороховую колбасу, присаживал его мощною рукой на место и приговаривал: «Seien Sie ruhig», [Успокойтесь (нем.).] и затем продолжал вести вполголоса беседу с
теми из пассажиров, которые проснулись и любопытно наблюдали эту сцену.
Глафира при этом воспоминании даже вся покраснела, сжала кулаки и, скрипнув зубами, почувствовала неодолимое и страстное желание впиться своими пальцами
в его шею и задушить его, как она едва этого не сделала полгода
тому назад
в Москве, при воспоминании, что он не только убил душевно ее самое, но и старался физически убить Подозерова, единственного человека, чья нравственная чистота влекла ее
порой к примирению с оскорбленным ею и отворачивающимся от нее человеческим миром.
— Боже мой! боже! ну день, ну… ну что же это такое: сто тысяч требовать за дитя, которое сама же она просила меня передать акушерке? Где я возьму ей сто тысяч и притом к завтрашнему дню? А между
тем она завтра подаст просьбу… уголовный суд, скамья подсудимых, улики прислуги и… Сибирь, Сибирь и…
в эту-то
пору жена!
С сестрой они были
в открытом разладе с
тех пор, как она, воспламененная идеями до-дарвинской эпохи петербургской культуры, принесла Горданову свою молодую и беззаветную любовь.
— И по делу,
в которое мне, как жене его, может быть неудобно было бы вмешиваться, но (Глафира едва заметно улыбнулась) с
тех пор, как мы с вами расстались, свет пошел наизнанку, и я нахожу себя вынужденной просить вас объясниться со мною.
В ней мелькнула уверенность, что если Горданов ее еще до сих
пор и не выдал,
то непременно выдаст
в минуту опасности, если дело убийства пойдет неладно.
Эта
пора сугубо бедных содержанием беллетристических произведений
в то же самое время была
порой замечательного процветания русского искусства и передала нам несколько имен, славных
в летописях литературы по искусству живописания.
Картины с композицией, более обширною, при которой уже невозможна такая отделка подробностей, к какой мы привыкли, многим стали казаться оскорблением искусства, а между
тем развивающаяся общественная жизнь новейшей
поры, со всею ее правдой и ложью, мимо воли романиста, начала ставить его
в необходимость отказаться от выделки чешуек селедки и отражения окна
в глазу человека.
Оставив службу по неудовольствию с Бодростиным, он теперь, женившись, не мог ехать и
в Петербург,
тем паче, что брат Глафиры Грегуар, значительно переменившийся с
тех пор, как знал его Подозеров, не отозвался на его письмо, да Подозерову,
в его новом положении, уже невозможно было ограничиваться
теми бессребренническими желаниями, какие он высказывал
в своем письме к Грегуару, когда просил взять его хоть
в писаря.
Предпочтение, которое Катерина Астафьевна оказывала
в эту
пору разговорам с генералом, подвигнуло и его принять участие
в заботах о судьбе новобрачных, и Иван Демьянович, вытребовав к себе
в одно прекрасное утро майоршу, сообщил ей, что один петербургский генерал, именно
тот самый, у которого Глафира искала защиты от Горданова, Кишенского и компании, купил
в их губернии прекрасное имение и по знакомству с Иваном Демьяновичем просил его рекомендовать из местных людей основательного и честного человека и поставить его немедленно
в том имении управителем.
— Нет, я думаю-с, и по самому зрелому размышлению не верю
в вашу добродетель. Тсс… тсс… тсс!.. позвольте мне договорить. Я всегда имел большое доверие к женщинам простого, естественного взгляда на жизнь и никогда
в этом не каялся. Брехливая собачка чаше всего только полает, а молчаливая тяпнет там, где и сама не думает; а вы ведь весь свой век все отмалчиваетесь и до сих
пор вот тупите глазки, точно находитесь
в том возрасте, когда верят, что детей нянька
в фартучке приносит.
С
тех пор как Бодростина укатила за границу, ни
та, ни другая из названных нами двух дам не имели о ней никаких обстоятельных сведений, но с возвращением Глафиры Васильевны
в свои палестины, молва быстро протрубила и про ее новую славу, и про ее полную власть над мужем, и про ее высокие добродетели и спиритизм.
Бодростиной настала новая забота успокоивать Ропшина, что
в эту
пору уже было далеко не так легко, как во время оно, потому что теперь Ропшин страшился не
того, что его прогонят с места, а ему грозила серьезная опасность повозить тачку
в Нерчинских рудниках.
Таков был этот лес
тою порой, когда бодростинские крестьяне собрались добывать
в нем живой огонь, который, по народному поверью, должен был попалить коровью смерть.
И повелел потом мужикам Сухой Мартын, чтобы
в каждой избе было жарко вытоплена подовая печь и чтоб и стар и млад, и парень и девка, и старики, и малые ребята, все
в тех печах перепарились, а женатый народ с
того вечера чтобы про жен позабыл до самой до
той поры, пока сойдет на землю и будет принесен во двор новый живой огонь.
И оба они выздоровели, и началась с
тех пор между ними новая распря: Бодросткн, которого опять произвели за храбрость
в офицеры, давал Сиду и отпускную, и деньги, и землю, но Сид Тимофеевич все это с гордостию отверг.
С
тех пор как Бодростин, после одной поездки
в Петербург, привез оттуда жену, Глафиру Васильевну, Сид стал прибавлять: «Переживу; со Иезавелью-Иродиадой переживу, и увижу, как псы ее кровь полижут».
Последствием таких переговоров и соображений было
то, что по дверям крестьянских хат застучали костыльки сельских десятников, и
в сером тумане предрассветной
поры из всех изб все взрослые люди, одетые
в полушубки и свиты, поползли на широкий выгон к магазину, куда созывало их новоприбывшее начальство.
— Этого только недоставало! — прошептал, холодея, Горданов, и, хватая себя за голову, он упал совсем одетый
в постель и уткнул голову
в подушки, зарыдав впервые с
тех пор, как стал себя помнить.
С
той самой
поры, когда простучали колеса экипажа, на котором ее муж отъезжал
в лес с Жозефом и с Гордановым, Глафира Васильевна еще ни на минуту не отдохнула от овладевшего ею тревожного чувства.
— С давних
пор почти постоянно погружен
в размышление о боге и о смерти, — отвечала
та едва слышно.
Трафилось так, что лучше нарочно и первостатейный сочинитель не придумает: благоволите вспомнить башмаки, или, лучше сказать, историю о башмаках, которые столь часто были предметом шуток
в наших собеседованиях,
те башмаки, которые Филетер обещал принести Катерине Астафьевне
в Крыму и двадцать лет купить их не собрался, и буде вы себе теперь это привели на память,
то представьте же, что майор, однако, весьма удачно сию небрежность свою поправил, и идучи, по освобождении своем, домой, первое, что сделал,
то зашел
в склад с кожевенным товаром и купил
в оном для доброй супруги своей давно ею жданные башмаки, кои на нее на мертвую и надеты, и
в коих она и
в гроб нами честно положена, так как, помните, сама не раз ему говорила, что „придет-де
та пора, что ты купишь мне башмаки, но уже будет поздно, и они меня не порадуют“.