Неточные совпадения
Дело в том, что у Эльвиры Карловны, в то
время, когда она приехала с Синтяниным из Петербурга, была десятилетняя дочь, Флора,
от законного брака Эльвиры Карловны с бедным ювелирным подмастерьем из немцев, покинутым женою в Петербурге, неизвестно за что и почему!
— Ну да, да, Иосаф Платоныч, непременно «все в мире», вы меньшею мерой не меряете! Ну и валяй теперь, сыпь весь свой дикционер: «всякую штуку», «батеньку» и «голубушку»… Эх, любезный друг! сколько мне раз тебе повторять: отучайся ты
от этого поганого нигилистического жаргона. Теперь настало
время, что с порядочными людьми надо знаться.
Все это
время Синтянина зорко наблюдала гостя, но не заметила, чтобы Лариса произвела на него впечатление. Это казалось несколько удивительным, потому что Лариса, прекрасная при дневном свете, теперь при огне матовой лампы была очаровательна: большие черные глаза ее горели
от непривычного и противного ее гордой натуре стеснения присутствием незнакомого человека, тонкие дуги её бровей ломались и сдвигались, а строжайшие линии ее стана блестели серебром на изломах покрывавшего ее белого альпага.
Негодование Ванскок росло не по дням, а по часам, и было
от чего: она узнала, к каким кощунственным мерам прибегают некоторые лицемерки, чтобы наверстать упущенное
время и выйти замуж.
— А вы хотели бы заиграть на мне, как на волынке? Нет, прошло то
время, теперь мы сами с усами, и я знаю, чего вам
от меня надобно.
Это сибаритство не скрывалось
от его собратий, и Висленев некоторое
время терпел за это опалу, но потом, с быстрым, но повсеместным развитием практичности, это ему было прощено, и он работал, и неустанно работал, крепясь и веруя, что литература для него только прелюдия, но что скоро слова его примут плоть и кровь, и тогда… при этом он подпрыгивал и, почесав затылок, хватался за свою работу с сугубым рвением, за которым часто не чувствовал жестокой тяжести в омраченной голове и гнетущей боли в груди.
Но зато со многих добрых сторон Горданов заявил себя в это
время как нельзя лучше: он посещал Висленева в тюрьме; он утешал его, успокоивал; он отговаривал его
от пагубной мысли жениться на Фигуриной.
Со
времени описанной нами женитьбы Висленева до того дня, когда мы встретили его — далеко
от Петербурга, — в саду сестры его Ларисы, прошло два года, — два года, не только тяжких, но даже ужасных для Иосафа Платоновича.
Этот достойный всеобщего внимания план, тщательно скрываемый
от всех и
от каждого гениальным в своем роде Павлом Николаевичем, должен быть принят и читателями до некоторого
времени на веру.
Гости у Леты были вечные, и все были
от нее без ума, и старики, и молодые. Обо всем она имела понятие, обо всем говорила и оригинально, и смело. У нее завелись и поклонники: инвалидный начальник ей объяснялся в прозе и предлагал ей свое «сердце, которое может заменить миллионы», протопоповский сын, приезжавший на каникулы, сочинял ей стихи, в которых плакал, что во все междуканикулярное
время он
«Теперь Лете, — говорит, — не скучно, ее есть кому забавлять», — и точно нарочно
от нее стал отдаляться; а из пациентов богатый молодой человек, по фамилии Рупышев, этим
временем страстно влюбился в Летушку.
— Поди к себе наверх! — сказал ей строго муж, но она отворотилась
от него и, подойдя к одному старому гостю, который в это
время нюхал табак, говорит...
Зато Горданов смотрел на всех до наглости смело и видимо порывался к дерзостям. Порывы эти проявлялись в нем так беззастенчиво, что Синтянина на него только глядела и подумывала: «Каково заручился!»
От времени до
времени он поглядывал на Ларису, как бы желая сказать: смотри как я раздражен, и это все чрез тебя; я не дорожу никем и сорву свой гнев на ком представится.
Форов бегал как зверь взад и вперед; Подозеров, отворотясь
от окна, у которого стоял во все
время дебюта Горданова, был бледен как полотно и сжимал кулаки...
Лара поняла, что столбняк ее длился довольно долго, прежде чем ее пробудили
от него звуки несуществующего оркестра, и удивилась, как она не заметила
времени? Она торопливо заперла дверь в залу на ключ, помолилась наскоро пред образом, разделась, поставила свечу на предпостельном столике и села в одной сорочке и кофте на диване, который служил ей кроватью, и снова задумалась.
Чтобы попасть в лапы своей жены,
от которой он во
время своей кочевки уже немножко эмансипировался?
Было и еще одно лицо, которое и эту оценку для Горданова признавало слишком преувеличенною: это лицо, находившее, что для Павла Николаевича слишком много, чтоб его признавали «большим мошенником», была Глафира Васильевна Бодростина, непостижимо тихо и ловко спрятавшаяся
от молвы и очей во
время всей последней передряги по поводу поединка.
Описанная неожиданная сцена между Ларисой и Подозеровым произошла очень быстро и тихо, но тем не менее, нарушив безмолвие, царившее во все это
время покоя больного, она не могла таиться
от двух женщин, присутствовавших в другой комнате, если бы внимание их в эти минуты не было в сильнейшей степени отвлечено другою неожиданностью, которая, в свою очередь, не обратила на себя внимания Ларисы и Подозерова только потому, что первая была слишком занята своими мыслями, а второй был еще слишком слаб для того, чтобы соображать разом, что делается здесь и там в одно и то же
время.
К утру все это было окончено, и хотя квартира Подозерова не сгорела, а только несколько потерпела
от пожарного переполоха, но возвратиться в нее было ему неудобно, пока ее снова приведут в порядок; а тем
временем обнаружились и другие препятствия, состоявшие главным образом в том, что Лара не хотела этого возвращения.
— Нет, вы очень ошибаетесь. В вас говорит теперь жалость и сострадание ко мне, но все равно. Если б я не надеялся найти в себе силы устранить
от вас всякий повод прийти со
временем к сожалению об этой ошибке, я бы не сказал вам того, что скажу сию секунду. Отвечайте мне прямо: хотите ли вы быть моею женой?
Во все
время службы майора в полку она не без труда достигла только одного, чтобы майор не гасил на ночь лампады, которую она, на свои трудовые деньги, теплила пред образом, а днем не закуривал
от этой лампады своих растрепанных толстых папирос; но удержать его
от богохульных выходок в разговорах она не могла, и радовалась лишь тому, что он подобных выходок не дозволял себе при солдатах, при которых даже и крестился и целовал крест.
Бодростин, которому Казимира нравилась безмерно и который млел
от одной мысли завладеть ею на тех или других основаниях, разрешил Кишенскому пользоваться и
временем, и обстоятельствами, и не прошло недели, как прекрасная Казимира приехала к Михаилу Андреевичу на своих лошадях и в своей коляске просить его о каком-то ничтожном совете и тут же пригласила его в свой салон и при этом нежно, нежно и крепко пожала его руку.
Механика, устроенная Кишенским, шла прекрасно: Бодростин не успел оглянуться, как Казимира сделалась его потребностью: он у нее отдыхал
от хлопот, она его смешила и тешила своею грациозною игривостью и остроумием, взятыми на память из Парижа; у нее собирались нужные Бодростину люди, при посредстве которых старик одновременно раскидывал свои широкие коммерческие планы и в то же
время молодел душой и телом.
Она понимала, что как ни очаровался ею Бодростин и как заботливо ни станет она охранять это очарование, старик все-таки не поставит ради ее на карту все свое положение, и недалеко
время, когда серым лошадям станет нечего есть и нечем будет платить за роскошный ложемент, и не на что станет жить бедному скрипачу, изгнанному из квартиры княгини и удостоивавшемуся
от нее ласки и утешения в уютных двух комнатках, нанятых им отдельно vis-а-vis [напротив {франц.).] с квартирой Казимиры.
— Да, приласкайте его родственно, но хорошенько, — повторил Горданов, — так, чтоб у него ушки на макушке запрыгали, и всю эту беду с векселями мы сбудем и новую добудем… а того молодца мы пока припрячем
от глаз подалее. Хорошо?.. ну и прекрасно! А вы тем
временем позакрепитесь, позаручитесь капитальцем на свою и на младенцеву долю…
В его страданиях была уже та старческая особенность, что он не чувствовал крупнейших ударов, нанесенных ему несколько
времени назад, но нервно трепетал и замирал
от всякого булавочного укола в недавнем; а они, эти уколы, были часты и жгли его как моксы гальванической щетки.
Теперь мы уже не так далеки
от всех этих разгадок, но разъяснение появления Бодростиной на всем ходу вагона не станем даже откладывать ни на минуту и займемся им тотчас же, — дадим его как задаток к тем расплатам, какие за нами числятся и которые мы в свое
время надеемся произвести самою натуральною и ходячею монетой.
Чувствуя омерзение к разносторонней «направленской» лжи, с таким избытком переполняющей в наше
время жизнь так называемых «мыслящих деятелей» того или другого закала, он с чувством глубокой и нервной гадливости удалялся
от битых ходов и искал своей доли в безыскусственном и простом выполнении своих обязанностей, из которых первейшею считал заботу о своем собственном усовершенствовании.
Серый сумрак густел, по коридорам гостиницы, вдали, раздавались шаги и смолкали, в комнате же была ненарушимая тишь, среди которой слышалось глубокое сонное дыхание Глафиры. Она спала неспокойно, — нет, спокойный сон тоже давно ее оставил, но дремота ее была тяжелая и крепкая, соответствующая большой потребности отдыха и большому желанию хоть на
время уйти
от себя и позабыться.
— Как это, однако, глупо, что я оставила незапертою дверь за этим болваном! — подумала Бодростина, и хотя не струсив, однако немного покраснев
от мысли, что во
время дремоты к ней очень легко мог забраться вор или даже дерзкий грабитель, который, будучи теперь захвачен ею на месте преступления, может ни за что ни про что пырнуть ее ножом и дать всей судьбе ее такое заключение, никого она сама никак не выводила ни из своего прошлого, ни из настоящего.
Приходилось долгожданные Вальдегановские щетки бросить и ждать всего
от времени, но тем часом начиналось дело о дуэли, затянувшееся за отсутствием прикосновенных лиц, и произошло маленькое qui pro quo, [Недоразумение (лат.).] вследствие которого Глафира настойчиво требовала, чтобы Жозеф повидался с сестрой, и как это ни тяжело, а постарался привести, при ее посредстве, Подозерова к соглашению не раздувать дуэльной истории возведением больших обвинений на Горданова, потому что иначе и тот с своей стороны поведет кляузу.
Лариса, пробыв четыре дня у Бодростиной и притом оскорбясь на то, что она здесь гостила в то самое
время, когда муж ее был в городе, не могла придумать, как ей возвратиться с наибольшим сохранением своего достоинства, сильно страдавшего, по ее мнению,
от той невозмутимости, с которою муж отнесся к ее отсутствию. Наблюдательное око Глафиры это видело и предусматривало все, чем можно воспользоваться из этого недовольства.
Лары так и не было: в то
время, как мужа ее уносил быстрый поезд, она в сильнейшем расстройстве скакала в деревню к Бодростиной, которой стремилась излить свою душу и получить
от нее укрепление.
Она никак не ожидала
от Горданова такой глупой безрасчетливости в такое кипучее
время.
Но приговор о неисправимости Лары показался Синтяниной обидным, и она ответила своей собеседнице, что нравственные переломы требуют
времени, и, к тому же, на свете есть такие ложные шаги,
от которых поворот назад иногда только увеличивает фальшь положения. Бодростина увидела здесь шпильку, и между двумя дамами началась легкая перепалка. Глафира сказала, что она не узнает Синтянину в этих словах и никогда бы не ожидала
от нее таких суждений.
Бодростин громко вскрикнул
от обжога; сигара полетела на землю, искры ее рассыпались в воздухе понизу, а в то же
время поверху над всею группой замелькали цепы, точно длинные черные змеи.
А что касается его выстрела в Горданова, то он стрелял потому, что Горданов, известный мерзавец и в жизни, и в теории, делал ему разные страшные подлости: клеветал на него, соблазнил его сестру, выставлял его не раз дураком и глупцом и наконец даже давал ему подлый совет идти к скопцам, а сам хотел жениться на Бодростиной, с которой он, вероятно, все
время состоял в интимных отношениях, между тем как она давно дала Висленеву обещание, что, овдовев, пойдет замуж не за Горданова, а за него, и он этим дорожил, потому что хотел ее освободить
от среды и имел в виду, получив вместе с нею состояние, построить школы и завести хорошие библиотеки и вообще завести много доброго, чего не делал Бодростин.
Горданов в это
время ни на минуту не отступал
от Глафиры: он зорко за нею следил и боялся ее первого слова, когда она придет в чувство, и имел основание этого бояться. Новая опасность угрожала ему в лице маленькой глухонемой дочери Синтянина, которая, стоя здесь же, между отцом и Ворошиловым, держала в руках хлыст Глафиры с аквамариновой ручкой. Откуда мог взяться в ее руках этот хлыст, бывший с Гордановым в лесу во
время убийства и там же невозвратно потерянный и занесенный снегом?
Так завершилось дело, на сборы к которому потрачено столько
времени и столько подходов, вызывавшихся взаимным друг к другу недоверием всех и каждого. Актеры этой драмы в конце ее сами увидали себя детьми, которые, изготовляя бумажных солдатиков, все собираются произвесть им генеральное сражение и не замечают, как
время уходит и зовет их прочь
от этих игрушек, безвестно где-то погибающих в черной яме.