Неточные совпадения
И чуть если Платов заметит, что государь чем-нибудь иностранным очень интересуется,
то все провожатые молчат,
а Платов сейчас скажет: так и так, и у нас дома свое
не хуже есть, — и чем-нибудь отведет.
Государь оглядывается на Платова: очень ли он удивлен и на что смотрит;
а тот идет глаза опустивши, как будто ничего
не видит, — только из усов кольца вьет.
А Платов на эти слова в
ту же минуту опустил правую руку в свои большие шаровары и тащит оттуда ружейную отвертку. Англичане говорят: «Это
не отворяется»,
а он, внимания
не обращая, ну замок ковырять. Повернул раз, повернул два — замок и вынулся. Платов показывает государю собачку,
а там на самом сугибе сделана русская надпись: «Иван Москвин во граде Туле».
Те остались этим очень довольны,
а Платов ничего против слов государя произнести
не мог. Только взял мелкоскоп да, ничего
не говоря, себе в карман спустил, потому что «он сюда же, — говорит, — принадлежит,
а денег вы и без
того у нас много взяли».
Государь этого
не знал до самого приезда в Россию,
а уехали они скоро, потому что у государя от военных дел сделалась меланхолия и он захотел духовную исповедь иметь в Таганроге у попа Федота [«Поп Федот»
не с ветра взят: император Александр Павлович перед своею кончиною в Таганроге исповедовался у священника Алексея Федотова-Чеховского, который после
того именовался «духовником его величества» и любил ставить всем на вид это совершенно случайное обстоятельство.
— Мы, батюшка, милостивое слово государево чувствуем и никогда его забыть
не можем за
то, что он на своих людей надеется,
а как нам в настоящем случае быть,
того мы в одну минуту сказать
не можем, потому что аглицкая нация тоже
не глупая,
а довольно даже хитрая, и искусство в ней с большим смыслом.
Платов
не совсем доволен был
тем, что туляки так много времени требуют и притом
не говорят ясно: что такое именно они надеются устроить. Спрашивал он их так и иначе и на все манеры с ними хитро по-донски заговаривал; но туляки ему в хитрости нимало
не уступили, потому что имели они сразу же такой замысел, по которому
не надеялись даже, чтобы и Платов им поверил,
а хотели прямо свое смелое воображение исполнить, да тогда и отдать.
— Тонкой работы, — говорят, — мы
не повредим и бриллианта
не обменим,
а две недели нам времени довольно,
а к
тому случаю, когда назад возвратишься, будет тебе что-нибудь государеву великолепию достойное представить.
Заметили за ними только
то, что они пошли
не в Московскую заставу,
а в противоположную, киевскую сторону, и думали, что они пошли в Киев почивающим угодникам поклониться или посоветовать там с кем-нибудь из живых святых мужей, всегда пребывающих в Киеве в изобилии.
Их славою в этом отношении полна и родная земля, и даже святой Афон: они
не только мастера петь с вавилонами, но они знают, как пишется картина «Вечерний звон»,
а если кто из них посвятит себя большому служению и пойдет в монашество,
то таковые слывут лучшими монастырскими экономами, и из них выходят самые способные сборщики.
На святом Афоне знают, что туляки — народ самый выгодный, и если бы
не они,
то темные уголки России, наверно,
не видали бы очень многих святостей отдаленного Востока,
а Афон лишился бы многих полезных приношений от русских щедрот и благочестия.
Туляк полон церковного благочестия и великий практик этого дела,
а потому и
те три мастера, которые взялись поддержать Платова и с ним всю Россию,
не делали ошибки, направясь
не к Москве,
а на юг.
Тульские мастера, которые удивительное дело делали, в это время как раз только свою работу оканчивали. Свистовые прибежали к ним запыхавшись,
а простые люди из любопытной публики —
те и вовсе
не добежали, потому что с непривычки по дороге ноги рассыпали и повалилися,
а потом от страха, чтобы
не глядеть на Платова, ударились домой да где попало спрятались.
Свистовые же как прискочили, сейчас вскрикнули и как видят, что
те не отпирают, сейчас без церемонии рванули болты у ставень, но болты были такие крепкие, что нимало
не подались, дернули двери,
а двери изнутри заложены на дубовый засов.
— Напрасно так нас обижаете, — мы от вас, как от государева посла, все обиды должны стерпеть, но только за
то, что вы в нас усумнились и подумали, будто мы даже государево имя обмануть сходственны, — мы вам секрета нашей работы теперь
не скажем,
а извольте к государю отвезти — он увидит, каковы мы у него люди и есть ли ему за нас постыждение.
Думал он так: чтобы этим государя занять, и тогда, если государь сам вспомнит и заговорит про блоху, надо подать и ответствовать,
а если
не заговорит,
то промолчать; шкатулку кабинетному камердинеру велеть спрятать,
а тульского левшу в крепостной каземат без сроку посадить, чтобы посидел там до времени, если понадобится.
— Нимфозория, — говорит, — ваше величество, все в
том же пространстве, и я ее назад привез,
а тульские мастера ничего удивительнее сделать
не могли.
В
ту же минуту мелкоскоп был подан, и государь взял блоху и положил ее под стекло сначала кверху спинкою, потом бочком, потом пузичком, — словом сказать, на все стороны ее повернули,
а видеть нечего. Но государь и тут своей веры
не потерял,
а только сказал...
«Что же такое? — думает. — Если государю угодно меня видеть, я должен идти;
а если при мне тугамента нет, так я
тому не причинен и скажу, отчего так дело было».
Ехали курьер с Левшою очень скоро, так что от Петербурга до Лондона нигде отдыхать
не останавливались,
а только на каждой станции пояса на один значок еще уже перетягивали, чтобы кишки с легкими
не перепутались; но как Левше после представления государю, по платовскому приказанию, от казны винная порция вволю полагалась,
то он,
не евши, этим одним себя поддерживал и на всю Европу русские песни пел, только припев делал по-иностранному: «Ай люли — се тре жули» [Это очень хорошо (от фр. c’est tr s joli)].
— Это жалко, лучше бы, если б вы из арифметики по крайности хоть четыре правила сложения знали,
то бы вам было гораздо пользительнее, чем весь Полусонник. Тогда бы вы могли сообразить, что в каждой машине расчет силы есть,
а то вот хоша вы очень в руках искусны,
а не сообразили, что такая малая машинка, как в нимфозории, на самую аккуратную точность рассчитана и ее подковок несть
не может. Через это теперь нимфозория и
не прыгает и дансе
не танцует.
— Это
тем и приятнее, потому что таким делом если заняться,
то надо с обстоятельным намерением,
а как я сего к чужой нации
не чувствую,
то зачем девушек морочить?
— Я их
не порочу,
а только мне
то не нравится, что одежда на них как-то машется, и
не разобрать, что такое надето и для какой надобности; тут одно что-нибудь,
а ниже еще другое пришпилено,
а на руках какие-то ногавочки. Совсем точно обезьяна сапажу — плисовая тальма.
— Мы на буреметр, — говорят, — смотрели: буря будет, потонуть можешь; это ведь
не то, что у вас Финский залив,
а тут настоящее Твердиземное море.
— Такое, чтобы ничего в одиночку
не пить,
а всего пить заровно: что один,
то непременно и другой, и кто кого перепьет,
того и горка.
Началось у них пари еще в Твердиземном море, и пили они до рижского Динаминде, но шли всё наравне и друг другу
не уступали и до
того аккуратно равнялись, что когда один, глянув в море, увидал, как из воды черт лезет, так сейчас
то же самое и другому объявилось. Только полшкипер видит черта рыжего,
а Левша говорит, будто он темен, как мурин.
Матросы это увидали, остановили их и доложили капитану,
а тот велел их обоих вниз запереть и дать им рому и вина и холодной пищи, чтобы могли и пить и есть и свое пари выдержать, —
а горячего студингу с огнем им
не подавать, потому что у них в нутре может спирт загореться.
— Я эту болезнь понимаю, только немцы ее лечить
не могут,
а тут надо какого-нибудь доктора из духовного звания, потому что
те в этих примерах выросли и помогать могут; я сейчас пошлю туда русского доктора Мартын-Сольского.
— Скажите государю, что у англичан ружья кирпичом
не чистят: пусть чтобы и у нас
не чистили,
а то, храни бог войны, они стрелять
не годятся.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы
не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… //
А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит
не шутя // И предается безусловно // Любви, как милое дитя. //
Не говорит она: отложим — // Любви мы цену
тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце,
а потом // Ревнивым оживим огнем; //
А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
Но в них
не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё
тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё
то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё
тот же друг мосье Финмуш, // И
тот же шпиц, и
тот же муж; //
А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же ест и пьет за двух.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, //
А глаз меж
тем с нее
не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
А тот… но после всё расскажем, //
Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, //
Не только грусть… душа моя, // Уж никуда
не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.