Неточные совпадения
Сам же князь Яков Львович
не умел вознаграждать себя: он, как говорили в
то время, «заразился глупостью Лефорта»,
то есть пренебрегал способами к самовознаграждению,
а потому и
не разбогател.
К разным бедным людям ездил и их у себя принимал,
а к
тем не ездил; это для них, может быть, ничего и
не значило,
а только он
не ездил и так и в отставку вышел и в деревню удалился; так и умер,
а всегда говорил: «для
того, чтобы другие тебя уважали, прежде сам в себе человека уважай», и он в себе человека уважал, как немногие уважают.
А когда молодой князь решился просить их о позволении жениться на Честуновой,
то они сказали ему, что лучшей себе невестки,
а ему жены, и
не предвидели.
«Я, — говорит, — Ольга, так решила, что лишь бы он здоров сюда приехал,
а то уж мы отсюда никуда
не поедем. Так здесь и будем жить, как свекор с свекровью жили,
а то они, эти
не понимающие справедливости и воли божией люди, его замучат».
«К черту, — говорит, — убирайтесь от меня с этакою вашею преданностью и товарищам вашим
то же самое от меня скажите;
а если кто думает, что я изменник,
тот пусть завтра от меня
не отстает,
а кто отстанет —
тот клеветник и подлец».
— То-то и есть, что он милостив: он брани
не любит и взявшего меч мечом наказует, но я упрямый человек — мне легче умереть, чем бесчестье переносить,
а ты, если меня убьют, возьми это письмо и ступай к княгине: тут все писано,
а что после писаного станется, про
то ты сам скажешь.
Меж
тем прошло около трех месяцев, о самом княгинином после
не было ни слуху ни духу, и вдруг он возвратился, и
не один,
а с кем ему было сказано.
«И платье, — говорят, — и обувь, и пищу дам, и хозяйство устрою, и по три рубля денег в месяц на табак будешь получать, — только осторожней кури и трубку куда попало с огнем
не суй,
а то деревню сожжешь».
В церковь его паникадил был заказан, в село бедным деньги посланы, да и еще слепому
тому злому в особину на его долю десять рублей накинуто, чтобы добрей был,
а Грайворону тут дома мало чуть
не однодворцем посадили: дали ему и избу со светелкой, и корову, и овец с бараном, и свинью, и месячину,
а водка ему всякий день из конторы в бутылке отпускалась, потому что на весь месяц нельзя было давать: всю сразу выпивал.
— Обстоятельство это было такое смешное, да
не мало и страшное, — продолжала Ольга Федотовна, —
а заключалось оно в
том, что, храни бог, если бы тогда бабиньку господь
не помиловал, так и тебя бы на свете
не было, потому что это все произошло при рождении твоего отца, князя Дмитрия, всего на второй день.
И она у него, эта его рожа страшная, точно, сама зажила, только, припалившись еще немножечко, будто почернее стала, но пить он
не перестал,
а только все осведомлялся, когда княгиня встанет, и как узнал, что бабинька велела на балкон в голубой гостиной двери отворить,
то он под этот день немножко вытрезвился и в печи мылся.
А как княгиня сели на балконе в кресло, чтобы воздухом подышать, он прополз в большой сиреневый куст и оттуда, из самой середины, начал их, как перепел, кликать.
Ольга Федотовна никогда
не могла примириться с
тем, что бабушка ценила поступок Грайвороны как нечто достойное особой похвалы и благодарности, тогда как Ольга Федотовна знала, что и она сама, и Патрикей, и многие другие люди
не раз,
а сто раз кряду умерли бы за князя и княгиню и
не помыслили бы поставить это себе в заслугу,
а только считали бы это за святой долг и за блаженство.
В эти минуты я чувствую
то же самое: пока я писала о бабушке и других предках Протозановского дома, я
не ощущала ничего подобного, но когда теперь мне приходится нарисовать на память ближайших бабушкиных друзей, которых княгиня избирала
не по роду и общественному положению,
а по их внутренним, ей одной вполне известным преимуществам, я чувствую в себе невольный трепет.
А если когда князя долго нет и княгиня скучают,
то положат пред собою от нетерпения часики с такою скорою стрелкой, — мы ее «тиран жизни» прозвали, — и обе вместе, чтобы
не заснуть, на эту стрелку, на «тиран жизни», и смотрим.
Она садилась у помещиков только по повторенному приглашению, и
то не иначе, как в детской или в какой-нибудь другой «непарадной» комнате; чаю позволяла себе выпивать из рук хозяйки
не более как две чашечки,
а если ее где-нибудь в чужом доме застигала ночь,
то она или непременно просилась ночевать с нянюшками, или по крайней мере ложилась «на стульях».
С
той поры, как она впервые себя сознала, до
тех пор, как сказала пред смертью: «Приими дух мой», она никогда
не думала о себе и жила для других,
а преимущественно, разумеется, для своей семьи.
Что Марья Николаевна никогда
не жаловалась на свою долю, это было в порядке вещей: она шла замуж совсем
не для
того, чтобы быть счастливой,
а для
того, чтобы сохранить кусок хлеба отцу и дать братьям средства окончить курс, но было несколько удивительно, что и муж ее
не роптал на судьбу свою…
Бабушке немалого труда стоило успокоить дьяконицу, что она ничего о ее брате худого
не думает и нимало на него
не сердится; что «любовь это хвороба, которая
не по лесу,
а по людям ходит, и кто кого полюбит, в
том он сам
не волен».
Но, однако, ответа
не было,
а темная фигурка, легко скользя стороною дороги, опять исчезла в темноте ночи, и только по серому шару, который катился за нею, Марья Николаевна основательно убедилась, что это была она,
то есть Ольга Федотовна, так как этот прыгающий серый шар был большой белый пудель Монтроз, принадлежавший Патрикею Семенычу и
не ходивший никуда ни за кем, кроме своего хозяина и Ольги Федотовны.
Меж
тем прошла в этом неделя; в один день Ольга Федотовна ездила в соседнее село к мужику крестить ребенка,
а бабушке нездоровилось, и она легла в постель,
не дождавшись своей горничной, и заснула. Только в самый первый сон княгине показалось, что у нее за ширмою скребется мышь… Бабушка терпела-терпела и наконец, чтоб испугать зверька, стукнула несколько раз рукою в стену, за которою спала Ольга Федотовна.
— Стихами или задачею: что лучше — желать и
не получить, или иметь и потерять;
а то по цветам: что какой цвет означает — верность или измену.
Ничего ей прямо
не говорили,
а так всё за нею ухаживали,
то на перелет,
то на рыбную ловлю ее брали, и тут она у меня один раз с лодки в озеро упала…
А потом как к первым после
того каникулам пришло известие, что Вася
не будет домой, потому что он в Киеве в монахи постригся, она опять забеленила: все, бывало, уходит на чердак, в чулан, где у меня целебные травы сушились, и сверху в слуховое окно вдаль смотрит да поет жалким голосом...
Бабушка и для архиерейского служения
не переменила своего места в церкви: она стояла слева за клиросом, с ней же рядом оставалась и maman,
а сзади, у ее плеча, помещался приехавший на это торжество дядя, князь Яков Львович, бывший тогда уже губернским предводителем. Нас же, маленьких детей,
то есть меня с сестрою Nathalie и братьев Аркадия и Валерия, бабушка велела вывесть вперед, чтобы мы видели «церемонию».
И,
не принимая никаких услуг без вознаграждения, княгиня тотчас же послала архиерею с Патрикеем в город отрез бархата на рясу и гро-гро на подрясник. Архиерей переслал с
тем же Патрикеем бархат сестре,
а шелковую материю Ольге Федотовне.
Маленьким,
тем, бывало, что нужно малые дары, управитель дает,
а к старшим с большими дарами или с средними Патрикей едет, и от других будто
не брали,
а от него всегда брали, потому что повадку такую имел, что внушал доверие: глядел в глаза верно и ласково, улыбался улыбкой исподтихонька, одними устами поведет и опять сведет; слушать станет все это степенно,
а в ответ молвит, так его слову никто
не усомнится поверить.
Но Патрикея он оторвал от музыки
не своим рыцарством,
а тем, что, однажды подслушав его ночную игру на скрипке, сказал...
Патрикей
не стал далее дослушивать,
а обернул свою скрипку и смычок куском старой кисеи и с
той поры их уже
не разворачивал; время, которое он прежде употреблял на игру на скрипке, теперь он простаивал у
того же окна, но только лишь смотрел на небо и старался вообразить себе
ту гармонию, на которую намекнул ему рыжий дворянин Дон-Кихот Рогожин.
Chaque baron
а sà fantaisie, [У каждого барона своя фантазия (франц. поговорка)]
а фантазия Патрикея была
та, что он и в дряхлой старости своей, схоронив княгиню Варвару Никаноровну,
не поехал в Петербург к своему разбогатевшему сыну,
а оставался вольным крепостным после освобождения и жил при особе дяди князя Якова.
Назвав княгиню влиятельною и пышною, я считаю необходимым показать, в чем проявлялась ее пышность и каково было ее влияние на общество людей дворянского круга,
а также наметить, чем она приобрела это влияние в
то время, в котором влиятельность неофициальному лицу доставалась отнюдь
не легче, чем нынче, когда ее при всех льготных положениях никто более
не имеет.
Так, например, если искал помощи кредитом человек, которого благонадежность казалась ей почему-нибудь сомнительною,
то такому просителю она обыкновенно сразу
не сулила и
не отказывала,
а оставляла его у себя «погостить во флигелях, покуда она подумает».
А между
тем, пока проситель гостил у бабушки и развлекался чем мог по своему вкусу и выбору, на место его жительства, соблюдая строгое инкогнито тщательнее всякого путешествующего принца, отправлялся на конторской лошади один из «выборных», всегда расторопный, умный и честный мужик, который и собирал о просителе самые обстоятельные сведения и,
не тратя времени, возвращался с докладом к княгине.
Если же входящий гость был
не знакомый местный дворянин, которому все уставы и учреждения бабушкиного дома были известны,
а лицо заезжее,
то Марьей Николаевной овладевало самое критическое беспокойство.
Не в городе,
не на губернаторском подворье тогда искали ума-то,
а у нас в Протозанове:
не посоветовавшись с бабинькою, ничего
не делали; выборы приходили, все к ней прежде съезжались да советовались, и кого она решит выбрать,
того и выбирали,
а другого, хоть он какой будь,
не токмо что спереду,
а и с боков и сзаду расшит и выстрочен, —
не надо.
— Дутики вы, дутики, больше ничего как самые пустые дутики! Невесть вы за кем ухаживаете, невесть за что на своих людей губы дуете,
а вот вам за
то городничий поедет да губы-то вам и отдавит, и таки непременно отдавит. И будете вы, ох, скоро вы, голубчики, будете сами за задним столом с музыкантами сидеть, да, кому совсем
не стоит, кланяться, дескать: «здравствуй, боярин, навеки!» Срам!
— Ни одной ночи, — говорит, — бедная,
не спала: все, бывало, ходила в белый зал гулять, куда, кроме как для балов, никто и
не хаживал. Выйдет, бывало, туда таково страшно, без свечи, и все ходит, или сядет у окна, в которое с улицы фонарь светит, да на портрет Марии Феодоровны смотрит,
а у самой из глаз слезы текут. — Надо полагать, что она до самых последних минут колебалась, но потом преданность ее взяла верх над сердцем, и она переломила себя и с
той поры словно от княжны оторвалась.
Первый год это ему удалось довольно удовлетворительно, но во второй Патрикей явился, после двухмесячного отсутствия, очень сконфуженным и сначала все что-то мямлил и говорил какой-то пустой вздор,
а потом повинился и сказал, что хотя он всякий приемный день ходил в институт, но княжна вышла к нему только однажды, на минуточку, в самый первый раз,
а с
тех пор гостинцы через швейцара принимала,
а сама от свидания отказывалась и даже прощаться с ним
не вышла.
— Что такое!.. — говорила она, — ну, положим, он и в самом деле знатный человек, я его рода
не знаю, но чего же бояться-то?
Не Иван Грозный, да и
того сверх бога отцы наши
не пугивались,
а это петербургский божок схватил батожок,
а у самого, — глядишь, — век кратенький… Мало ли их едет с пйрищем, гремит колесом,
а там, смотришь, самого этого боженьку за ноженьку, да и поминай как звали. Страшен один долготерпеливый, да скромный, за
того тяжко богу ответишь,
а это само пройдет.
Положим, у меня это случилось с девочкой, но
то ведь была девочка, там я могла еще уступить: девочка в свой род
не идет, она вырастет, замуж выйдет и своему дому только соседкой станет,
а мальчики, сыновья…
И вдруг ей самой пришло в голову еще совершенно иное соображение; соображение, ни одного раза
не приходившее ей с самого первого дня ее вдовства: она вздумала, что ей самой еще всего тридцать пять лет и что она в этой своей поре даже и краше и притом втрое богаче своей дочери… Тридцать пять и пятьдесят, это гораздо ближе одно к другому, чем пятьдесят и шестнадцать;
а как притом эта комбинация для графа и гораздо выгоднее,
то не думает ли он, в самом деле, осчастливить ее своей декларацией?
Из
того, что конфектного сервиза было вынуто пятнадцать мест, ясно было, что, кроме графа, губернатора и самой хозяйки, за стол сядут еще двенадцать человек; но это тоже
не были гости отборные, нарочно к этому случаю призванные,
а так, обыкновенные люди, из соседей, которые к этому дню подъехали и остались обедать.
— И вот еще что… Истина, добро и красота… Но тебе и это
не понять… Пожалуйста,
не говори, что поймешь,
а то я рассержусь. Проще объясню: разум, воля и влечение, только нет… ты опять и этак
не поймешь. Еще проще: голова, сердце и желудок, вот тройка!
Но это еще было
не все,
то был сюрприз для глаз,
а был еще сюрприз и для слуха. Рогожину стало сдаваться, что невдалеке за его теменем что-то рокочет, как будто кто по одному месту ездит и подталкивает.
Как она обернулась и мимоходом повела глазами на Дон-Кихота, так он и намагнетизировался.
Та смотрит на него, потому что видит его смотрящим в первый раз после долгого беспамятства,
а он от нее глаз оторвать
не может. Глаза большие, иссера-темные, под черною бровью дужкою, лицо горит жизнью, зубы словно перл, зерно к зерну низаны, сочные алые губы полуоткрыты, шея башенкой, на плечах — эполет клади,
а могучая грудь как корабль волной перекачивает.
Но на его несчастие дела его шли так худо, что ее-то, эту чудную Ксению, он никак более и
не видал. Как он ни проснется, все сидит возле него женщина, да
не та,
а спросить ему казалось неловко и совестно. Разве ее похвалить за красу? Но как же это мог себе позволить благородный и начитанный дворянин?
Дон-Кихот
не мог взять на руки своей жены и перенести ее домой: он был еще слаб от болезни,
а она
не слишком портативна, но он зато неподвижно сидел все время, пока «душка» спала, и потом, при обнаружении ею первых признаков пробуждения, переводил ее на постель, в которой
та досыпала свой первый сон, навеянный бредом влюбленного мужа,
а он все смотрел на нее, все любовался ее красотою, вероятно воображая немножко самого себя Торгниром,
а ее Ингигердой.
— Просто к слову, так садись до обеда и скажи мне, пожалуй, что такая за притча, что я тебя ни разу
не видала. Столько времени здесь живу и, кажется, всех у себя перевидела,
а тебя
не видала. Слышу ото всех, что живет воин галицкий,
то тут,
то там является защитником,
а за меня, за вдову, ни разу и заступиться
не приехал… Иль чем прогневала? Так в чем застал, в
том и суди.
Рогожин
не любил ничего говорить о себе и, вероятно, считал себя мелочью, но он, например, живообразно повествовал о честности князя Федора Юрьича Ромодановского, как
тот страшные богатства царя Алексея Михайловича, о которых никто
не знал, спрятал и потом, во время турецкой войны, Петру отдал; как князю Ивану Андреевичу Хованскому-Тарарую с сыном головы рубили в Воздвиженском; как у князя Василия Голицына роскошь шла до
того, что дворец был медью крыт,
а червонцы и серебро в погребах были ссыпаны,
а потом родной внук его, Михайло Алексеич, при Анне Ивановне шутом состоял, за ее собакой ходил и за
то при Белгородском мире тремя тысячами жалован, и в посмеяние «Квасником» звался, и свадьба его с Авдотьей-калмычкой в Ледяном доме справлялась…
Вся история, сколько помню, состояла в
том, что где-то на дороге у какой-то дамы в карете сломалось дышло; мужики за это деревцо запросили двадцать рублей и без
того не выпускали барыню вон из деревни. Дон-Кихот попал на эту историю и сначала держал к мужикам внушительную речь,
а потом, видя бессилие слов, вскочил в свой тарантас и закричал...
Губернатору и графу Функендорфу угрожало
то же самое: в зале пробило уже два часа,
а они еще
не жаловали. Обладавшие аппетитом гости напрасно похаживали около окон и посматривали на открытую дорогу, на которой должен был показаться экипаж, — однако его
не было. Проходила уже и отсроченная четверть часа, и княгиня готовилась привстать и подать руку Рогожину, который имел привилегию водить бабушку к столу, как вдруг кто-то крикнул: «Едут!»