Неточные совпадения
— Многие, после происшествия со мной, почли меня за сумасшедшего, — сказал он, — но если б знали, кто
был человек, которого я хотел схватить, если б знали его отношения ко мне,
так оправдали бы мое бешеное нападение на него.
Да, друг мой, — прибавил он по-французски, чтобы извозчик не понял его, — это величайший враг мой, он обокрал казну, обокрал меня, разрушил счастье мое, счастье моего семейства, убил жену мою…
— Боже сохрани, — сказал молодой человек, — когда-нибудь провиниться перед вами в
таком тяжком проступке;
да я думаю, и сам Михаил Аполлоныч признается, что он, сходя от Швабе, оступился и, упавши, ушибся о ступеньку. Можете судить, как рана
была легка по следам, которые она оставила.
— Нет, — отвечал тот, — мамка вынесла,
да мувила: «Понапрасну барин твой только беспокоит себя и нашу барышню своими письмами. Он знает, что ей не бывать за поляком, вражьим сыном.
Да у нее
есть уж женишок, словно писаный,
такой бравый, кровный русский дворянин, побогаче
да почище твоего шляхтича. Не велика птица! У нас в Витебске кухарка и кучер
были из шляхты».
—
Да, — сказала Тони, — я по этой части большая чудачка. Например, я верю, что счастье и несчастье посылаются нам по предназначенью свыше. Конечно, если встречусь с невзгодами жизни, я не останусь пассивной страдалицей, не опущу по-турецки руки. О! тогда, вооружась всеми силами моей души, всеми средствами моего умишка, я пойду против этих невзгод. Но если они одолеют, я не предамся отчаянию, а безропотно скажу: они не от меня,
так мне предназначено,
так Богу угодно, — и мне
будет легче.
— Оставаться девой,
да еще перезрелой, должно
быть очень обидно, очень грустно — уж если не Орлеанской, на которую ты что-то трогательно смотришь,
так московской.
—
Да, слишком хорошо, — ввернул Ранеев свое слово в речь противников. — Только вспомнишь о нем,
так мороз по коже подирает. Стоит только поставить рядом русского крестьянина и белорусца. Что
ест этот несчастный, в чем одет, под какой кровлей живет? И свет-то Божий проходит у него со двора через крошечные отверстия вместо окошек, а не с улицы. Какой-то сочинитель писал, что и собаки, увидав панскую бричку, с испуга бросаются в подворотни.
Так изволите видеть, она всякой неправдой забирала чужие земли, а на поляках хотела отмстить за то, что они
были некогда господами русского государства,
да и в цари
был выбран самими русскими польский королевич Владислав.
— О! я и не
такие разбирала. Здесь, по крайней мере, грамотно, даже литературно написано. А
были у меня и
такие, что до смысла добраться, как до минотавра… Вот хотела
было похвастаться перед вами своим красноречием, — прибавила она, немного покраснев, —
да невпопад, Тезеем не могу ведь
быть, а вы…
Действительно, на лице моего товарища не
было кровинки, он
был не краше мертвеца,
да и представлял из себя печальную фигуру. Тут граф обратился ко мне, спросил, как я, артиллерист, попал в отряд гусар, и, когда я рассказал ему, куда и за каким делом я
был послан, пожал плечами,
так что густые эполеты запрыгали на плечах; на лице его изобразилось неудовольствие.
—
Так долго,
так долго, — жаловался Ранеев, — это невыносимо. Впрочем,
да будет воля Божья, — прибавлял он, успокаиваемый убеждениями близких его сердцу.
— Как
есть простота. Раздевай его догола, он сам
будет помогать скидать с себя одежду; долби ему ворона клювом голову, не смахнет рукой. А признайся, дяденька, мастерски сыграл я комедь, хоть бы Расплюеву. Чуть-чуть
было не сорвалось, как стал читать проповедь.
Да разом поправился, захныкал
так, что любому актеру лучше не состроить. Откуда взялись слезы.
На похоронах появилась и Левкоева, но и тут заметила одному из братьев Лориных, что генералу церемония подобала понаряднее; критиковала, почему не
было более богатого гроба и парчового покрова, катафалка, четверни лошадей; прибавила, что «если они уж
такие бедные, то она, Левкоева, со своими связями, если б только попросили, могла бы собрать достаточную сумму на генеральские похороны». Никто не дал ей ответа,
да и вообще не обратил на нее внимания.
Трудно
было идти с
такой силой на Сенно, где стояли войска,
да к тому же вести приходили одна другой сквернее: в Сенно ждали еще войск из Витебска, и что оттуда и из Могилёва на подводах уже посланы войска к границе Могилёвского и Сенненского уездов; в Оршанском уезде крестьяне вязали панов.
Неточные совпадения
«Я?» — «
Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого
такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Сначала все к нему езжали; // Но
так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь
таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он
пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; // Всё
да да нет; не скажет да-с // Иль нет-с». Таков
был общий глас.
«Не спится, няня: здесь
так душно! // Открой окно
да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных
былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла.
Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: //
Была ты влюблена тогда?» —
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий // И нашей братье рифмачам // Кричит: «
Да перестаньте плакать, // И всё одно и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о
былом: // Довольно,
пойте о другом!» // — Ты прав, и верно нам укажешь // Трубу, личину и кинжал, // И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: // Не
так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,
Всё тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит
так же чудака? // Скажите, чем он возвратился? // Что нам представит он пока? // Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто
будет добрый малой, // Как вы
да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он вам? — И
да и нет.