Неточные совпадения
— Покорно благодарю вас, Эмилий Францевич, — от души сказал Александров. — Но я все-таки сегодня уйду из корпуса. Муж моей старшей сестры — управляющий гостиницы Фальц-Фейна,
что на Тверской улице, угол Газетного. На прошлой неделе он говорил со мною по телефону. Пускай
бы он сейчас же поехал к моей маме и сказал
бы ей, чтобы она как можно скорее приехала сюда и захватила
бы с собою какое-нибудь штатское платье. А я добровольно пойду в карцер и буду ждать.
Быстрым зорким взором обегает Александров все места и предметы, так близко прилепившиеся к нему за восемь лет. Все,
что он видит, кажется ему почему-то в очень уменьшенном и очень четком виде, как будто
бы он смотрит через обратную сторону бинокля. Задумчивая и сладковатая грусть в его сердце. Вот было все это. Было долго-долго, а теперь отошло навсегда, отпало. Отпало, но не отболело, не отмерло. Значительная часть души остается здесь, так же как она остается навсегда в памяти.
Минут десять размышлял Александров о том,
что могла
бы означать эта буква Ц., поставленная в самом конце письма так отдельно и таинственно. Наконец он решился обратиться за помощью в разгадке к верному белокурому Панкову, явившемуся сегодня вестником такой великой радости.
Между юнкерами по поводу этой увертюры ходило давнее предание, передававшееся из поколения в поколение. Рассказывали,
что будто
бы первым литаврщиком, исполнявшим роковой удар гильотины, был никому не известный скромный маленький музыкант, личный друг Крейнбринга еще с детских лет.
Уверяли еще старые юнкера молодых,
что будто
бы Крейнбринг научил барабанщика Индурского этому необыкновенному удару в память своего преждевременно скончавшегося друга…
Что здесь было правдой и
что выдумкой, никто не удосужился проверить; спросить же сердитого, важного и молчаливого Крейнбринга никто
бы не отважился, да он, кажется, знал по-русски одни музыкальные слова, но все равно: юному сердцу нельзя жить без романтики.
И в то же время он постигает,
что вся его жизнь и воля, как жизнь и воля всей его многомиллионной родины, собралась, точно в фокусе, в одном этом человеке, до которого он мог
бы дотянуться рукой, собралась и получила непоколебимое, единственное, железное утверждение.
Никто изо всех юнкеров училища не сумел
бы объяснить,
что означает это загадочное слово — Хухрик: маленького ехидного зверька, или мех, или какое-то колючее растение, или злотворный настой, или особую болезнь вроде чирья.
— А
что, Ольга Николаевна, хотели
бы вы быть на месте Юленьки?
— Ах, я не то хотел сказать, — поправился Александров. — Но венчание было так великолепно,
что любая барышня позавидовала
бы Юленьке.
Александров, довольно легко начинавший осваиваться с трудностями немецкого языка, с увлечением стал переводить их на русский язык. Он тогда еще не знал,
что для перевода с иностранного языка мало знать, хотя
бы и отлично, этот язык, а надо еще уметь проникать в глубокое, живое, разнообразное значение каждого слова и в таинственную власть соединения тех или других слов.
— За ваш прекрасный и любовный труд я при первом случае поставлю вам двенадцать! Должен вам признаться,
что хотя я владею одинаково безукоризненно обоими языками, но так перевести «Лорелею», как вы, я
бы все-таки не сумел
бы. Тут надо иметь в сердце кровь поэта. У вас в переводе есть несколько слабых и неверно понятых мест, я все их осторожненько подчеркнул карандашиком, пометки мои легко можно снять резинкой. Ну, желаю вам счастья и удачи, молодой поэт. Стихи ваши очень хороши.
Конечно, напрасным оказался мудрый совет Диодора Ивановича: писать о том,
что ты лично видел, слышал, осязал, обонял, чувствовал и наблюдал, нанизывая эти впечатления на любую, хотя
бы скудную нить происшествия.
Зато военных я люблю,
Они такие, право, хваты,
Что даже бабушка моя
Пошла охотно
бы в солдаты.
Ротный командир Дрозд, не стесняясь, говорил иногда,
что он очень жалеет, почему Александров не дотянул на экзаменах до общего среднего балла, который дал
бы ему возможность стать портупей-юнкером, командиром взвода.
Уедут юнкера туда, где свет, музыка, цветы, прелестные девушки, духи, танцы, легкий смех, а Дрозд пойдет в свою казенную холостую квартиру, где, кроме денщика, ждут его только два живых существа, две черные дворняжки, без признаков какой
бы то ни было породы: э-Мальчик и э-Цыган. Говорят,
что Дрозд выпивает по ночам в одиночку.
— На войне все приемы правильны. Позвольте, я помогу вам встать. Меня пихнули сзади, и, уверяю вас,
что без вашей невольной помощи я разбился
бы в лепешку, а так только локтем стукнулся.
Был, правда, у Порфирия один маленький недостаток: никак его нельзя было уговорить передать институтке хотя
бы самую крошечную записочку, хотя
бы даже и родной сестре. «Простите. Присяга-с, — говорил он с сожалением. — Хотя, извольте, я, пожалуй, и передам, но предварительно должен вручить ее на просмотр дежурной классной даме. Ну, как угодно. Все другое,
что хотите: в лепешку для господ юнкеров расшибусь… а этого нельзя: закон».
Показалось Александрову,
что он знал эту чудесную девушку давным-давно, может быть, тысячу лет назад, и теперь сразу вновь узнал ее всю и навсегда, и хотя
бы прошли еще миллионы лет, он никогда не позабудет этой грациозной, воздушной фигуры со слегка склоненной головой, этого неповторяющегося, единственного «своего» лица с нежным и умным лбом под темными каштаново-рыжими волосами, заплетенными в корону, этих больших внимательных серых глаз, у которых раек был в тончайшем мраморном узоре, и вокруг синих зрачков играли крошечные золотые кристаллики, и этой чуть заметной ласковой улыбки на необыкновенных губах, такой совершенной формы, какую Александров видел только в корпусе, в рисовальном классе, когда, по указанию старого Шмелькова, он срисовывал с гипсового бюста одну из Венер.
— Ах, как я счастлив,
что попал к вам сегодня, — говорил Александров, не переставая строго следить за ритмом полонеза. — Как я рад. И подумать только,
что из-за пустяка, по маленькой случайности, я мог
бы этой радости лишиться и никогда ее не узнать.
Но странная власть ароматов! От нее Александров никогда не мог избавиться. Вот и теперь: его дама говорила так близко от него,
что он чувствовал ее дыхание на своих губах. И это дыхание… Да… Положительно оно пахло так, как будто
бы девушка только
что жевала лепестки розы. Но по этому поводу он ничего не решился сказать и сам почувствовал,
что хорошо сделал. Он только сказал...
Юнкер чувствует,
что теперь наступил самый подходящий момент для комплимента, но он потерялся. Сказать
бы: «О нет, вы гораздо красивее!» Выходит коротко и как-то плоско. «Ваша красота ни с
чем и ни с кем не сравнима». Нехорошо, похоже на математику. «Вы прелестнее всех на свете». Это, конечно, будет правда, но как-то пахнет штабным писарем. Да уж теперь и поздно. Удобная секунда промелькнула и не вернется. «Ах, как досадно. Какой я тюлень!»
Хотелось было юнкеру сказать: «Мне
бы стакан водки!» Читал он много русских романов, и в них очень часто отвергнутый герой нарезывался с горя водкою до потери сознания. Но большое усатое лицо швейцара было так просто, так весело и добродушно,
что он почувствовал стыд за свою случайную дурацкую мысль.
— А
что я позволю себе предложить вам, господин юнкер? Я от роду человек не питущий, и вся наша фамилия люди трезвые. Но есть у меня вишневая наливочка, знатная. Спирту в ней нет ни капельки, сахар да сок вишневый, да я
бы вам и не осмелился… а только очень уже сладко и от нервов может помогать. Жена моя всегда ее употребляет рюмочку, если в расстройстве. Я сейчас, мигом.
На балах начальство строго следило, чтобы воспитанницы не танцевали с одним и тем же кавалером несколько раз подряд. Это уж было
бы похоже на предпочтение, на какое-то избранничество, наконец просто на кидающееся в глаза взаимное ухаживание. Синяя дама с рыбьей головой сделала Зиночке замечание,
что она слишком много уделяет внимания юнкеру Александрову,
что это слишком кидается в глаза и, наконец, становится совсем неприличным.
— Она и на меня так же глядела, — сказал Александров. — Мне даже пришло в голову,
что если
бы между мной и ею был стеклянный экран, то ее взгляд сделал
бы в стекле круглую дырочку, как делает пуля. Ах, зачем же вы мне сразу не сказали?
— Да вы
бы попросту, господин юнкер. Сказали
бы, в
чем дело-то? А денежки извольте спрятать.
Они писали друг другу самые обыкновенные записки о самых невинных семейных делах, так,
что никому не пришло
бы никогда в голову придраться к их содержанию.
Когда буквы просохли, он осторожно разглаживает листик Сониным утюгом. Но этого еще мало. Надо теперь обыкновенными чернилами, на переднем листе написать такие слова, которые, во-первых, были
бы совсем невинными и неинтересными для чужих контрольных глаз, а во-вторых, дали
бы Зиночке понять о том,
что надо подогреть вторую страницу.
Хорошо было
бы выбрать полк, стоящий в губернском городе или, по крайней мере, в большом и богатом уездном, где хорошее общество, красивые женщины, знакомства, балы, охота и мало ли
чего еще из земных благ.
Всякий порядочный командир батальона дал
бы своей части в подобном случае хоть час-два блаженного отдыха после только
что пережитых, столь сильных впечатлений.
— Да, все это очень хорошо, но хотелось
бы, чтобы было потише. Согласитесь,
что такими мощными ударами можно потрясти берданку и значительно испортить ее тонкие, весьма чувствительные внутренние части.
Ошарашенный этой грозной вспышкой, батальон двинулся послушно и бодро, точно окрик послужил ему хлыстом. Имя юнкера-протестанта так и осталось неизвестным, вероятно, он сам сначала опешил от своей бессознательно вырвавшейся дерзости, а потому ему стало неловко и как-то стыдно сознаться, тем более
что об этом никто уже больше не спрашивал. Спроси Паша сразу на месте — кто осмелился возразить ему из строя, виновник немедленно назвал
бы свою фамилию: таков был строгий устный адат училища.
— Ни, ни! — закачал Паша головою. —
Что я с ними буду делать? мне они незачем. А вот место евнуха в султановом гареме, да еще с порядочным жалованием, от этого я
бы не отказался… — Будь им с нынешнего числа, — сказал посол. — Я вовсе не посол, а сам султан. Ты нравишься мне, Берди. Идем-ка вместе в трактир. Пьеса окончена.
Что? Хорошо я играл, господа почтенные зрители?