Неточные совпадения
— Знаю. Слышал. Однако суд признал,
что он действовал с заранее обдуманным намерением, и приговорил его.
Что же тут хорошего? Нет, уж я, если
бы меня кто оскорбил или ударил…
— А вот, господа,
что я скажу с своей стороны. Буфетчика я, положим, не считаю… да… Но если штатский… как
бы это сказать?.. Да… Ну, если он порядочный человек, дворянин и так далее… зачем же я буду на него, безоружного, нападать с шашкой? Отчего же я не могу у него потребовать удовлетворения? Все-таки же мы люди культурные, так сказать…
И вдруг, вся оживившись, отнимая из рук подпоручика нитку, как
бы для того, чтобы его ничто не развлекало, она, страстно заговорила о том,
что составляло весь интерес, всю главную суть ее теперешней жизни.
— А то вот еще бывает, — начал таинственно Ромашов, — и опять-таки в детстве это было гораздо ярче. Произношу я какое-нибудь слово и стараюсь тянуть его как можно дольше. Растягиваю бесконечно каждую букву. И вдруг на один момент мне сделается так странно, странно, как будто
бы все вокруг меня исчезло. И тогда мне делается удивительно,
что это я говорю,
что я живу,
что я думаю.
— Господа, а
что, если
бы на минутку пойти поспать? «Соснуть», как говорилось в старых добрых романах.
— Василий Нилыч, я удивляюсь вам, — сказал он, взяв Назанского за обе руки и крепко сжимая их. — Вы — такой талантливый, чуткий, широкий человек, и вот… точно нарочно губите себя. О нет, нет, я не смею читать вам пошлой морали… Я сам… Но
что, если
бы вы встретили в своей жизни женщину, которая сумела
бы вас оценить и была
бы вас достойна. Я часто об этом думаю!..
Что-то, казалось, постороннее ударило Ромашову в голову, и вся комната пошатнулась перед его глазами. Письмо было написано крупным, нервным, тонким почерком, который мог принадлежать только одной Александре Петровне — так он был своеобразен, неправилен и изящен. Ромашов, часто получавший от нее записки с приглашениями на обед и на партию винта, мог
бы узнать этот почерк из тысяч различных писем.
Что было
бы, если
бы я поступила иначе?
Не может быть, чтобы я не ошибался, потому
что это «не хочу» — так просто, так естественно,
что должно было
бы прийти в голову каждому.
— Ах, если
бы вы знали, о
чем я думал нынче все утро… Если
бы вы только знали! Но это потом…
—
Что вы мне очки втираете? Дети? Жена? Плевать я хочу на ваших детей! Прежде
чем наделать детей, вы
бы подумали,
чем их кормить.
Что? Ага, теперь — виноват, господин полковник. Господин полковник в вашем деле ничем не виноват. Вы, капитан, знаете,
что если господин полковник теперь не отдает вас под суд, то я этим совершаю преступление по службе. Что-о-о? Извольте ма-алчать! Не ошибка-с, а преступление-с. Вам место не в полку, а вы сами знаете — где.
Что?
«Я стою, я молчу, — с тоской думал Ромашов, глядя неотступно на серьгу в ухе полковника, — а мне нужно было
бы сказать,
что я и сам не дорожу этой семьей и хоть сейчас готов вырваться из нее, уйти в запас. Сказать? Посмею ли я?»
В этот вечер он не пошел в собрание, а достал из ящика толстую разлинованную тетрадь, исписанную мелким неровным почерком, и писал до глубокой ночи. Это была третья, по счету, сочиняемая Ромашовым повесть, под заглавием: «Последний роковой дебют». Подпоручик сам стыдился своих литературных занятий и никому в мире ни за
что не признался
бы в них.
«И говорит как противно, — думал Ромашов. — Странно,
что я до сих пор этого не замечал. Она говорит так, как будто
бы у нее хронический насморк или полип в носу: „боя бать гречадка“.
— Довольно! — сказала она драматическим тоном. — Вы добились,
чего хотели. Я ненавижу вас! Надеюсь,
что с этого дня вы прекратите посещения нашего дома, где вас принимали, как родного, кормили и поили вас, но вы оказались таким негодяем. Как я жалею,
что не могу открыть всего мужу. Это святой человек, я молюсь на него, и открыть ему все — значило
бы убить его. Но поверьте, он сумел
бы отомстить за оскорбленную беззащитную женщину.
«Я падаю, я падаю, — думал он с отвращением и со скукой. —
Что за жизнь! Что-то тесное, серое и грязное… эта развратная и ненужная связь, пьянство, тоска, убийственное однообразие службы, и хоть
бы одно живое слово, хоть
бы один момент чистой радости. Книги, музыка, наука — где все это?»
«Милый Ромочка, — писала она, — я
бы вовсе не удивилась, если
бы узнала,
что вы забыли о том,
что сегодня день наших общих именин. Так вот, напоминаю вам об этом. Несмотря ни на
что, я все-таки хочу вас сегодня видеть! Только не приходите поздравлять днем, а прямо к пяти часам. Поедем пикником на Дубечную.
Он вышел из дому. Теплый весенний воздух с нежной лаской гладил его щеки. Земля, недавно обсохшая после дождя, подавалась под ногами с приятной упругостью. Из-за заборов густо и низко свешивались на улицу белые шапки черемухи и лиловые — сирени. Что-то вдруг с необыкновенной силой расширилось в груди Ромашова, как будто
бы он собирался летать. Оглянувшись кругом и видя,
что на улице никого нет, он вынул из кармана Шурочкино письмо, перечитал его и крепко прижался губами к ее подписи.
Иной ученый всю жизнь некоторым образом, черт
бы его побрал, посвятит на объяснение какого-то ерундовского допотопного слова, и уж такая ему за это честь,
что заживо в святые превозносят.
А
что, если
бы этим занялся серьезный естествоиспытатель, вооруженный знанием, с их замечательным умением обставлять опыты, с их научными средствами.
О, какие
бы поразительные вещи мы услышали об умственных способностях собаки, о ее характере, о знании чисел, да мало ли о
чем!
— О-о-о! — Веткин значительно и гордо кивнул подбородком вверх. — Я сегодня проделал такую комбинацию,
что у любого министра финансов живот
бы заболел от зависти.
Иногда она без слов оборачивалась к Ромашову и смотрела на него молча, может быть только полусекундой больше,
чем следовало
бы, немного больше,
чем всегда, но всякий раз в ее взгляде он ощущал ту же непонятную ему, горячую, притягивающую силу.
Ну, и так далее…
что у вас ежедневно происходят какие-то тайные свидания и будто
бы весь полк об этом знает.
Также поражало его, — когда он вдумывался поглубже, — то,
что огромное большинство интеллигентных профессий основано исключительно на недоверии к человеческой честности и таким образом обслуживает человеческие пороки и недостатки. Иначе к
чему были
бы повсюду необходимы конторщики, бухгалтеры, чиновники, полиция, таможня, контролеры, инспекторы и надсмотрщики — если
бы человечество было совершенно?
Кто мне докажет с ясной убедительностью, —
чем связан я с этим — черт
бы его побрал! — моим ближним, с подлым рабом, с зараженным, с идиотом?
— То,
что в этом случае мужа почти наверное не допустят к экзаменам. Репутация офицера генерального штаба должна быть без пушинки. Между тем если
бы вы на самом деле стрелялись, то тут было
бы нечто героическое, сильное. Людям, которые умеют держать себя с достоинством под выстрелом, многое, очень многое прощают. Потом… после дуэли… ты мог
бы, если хочешь, и извиниться… Ну, это уж твое дело.
Неточные совпадения
Желать обнять у вас колени // И, зарыдав, у ваших ног // Излить мольбы, признанья, пени, // Всё, всё,
что выразить
бы мог, // А между тем притворным хладом // Вооружать и речь и взор, // Вести спокойный разговор, // Глядеть на вас веселым взглядом!..
— Ну, я
бы тогда нанял себе квартирку, занялся
бы воспитанием детей, потому
что мне самому не служить: я уж никуды не гожусь.
Наконец кучер, потерявши терпение, прогнал и дядю Митяя и дядю Миняя, и хорошо сделал, потому
что от лошадей пошел такой пар, как будто
бы они отхватали не переводя духа станцию.
Он был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как
бы то ни было, человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались, а поступил как
бы совершенно чужой, за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел,
что Собакевич все еще стоял на крыльце и, как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.
В продолжение немногих минут они вероятно
бы разговорились и хорошо познакомились между собою, потому
что уже начало было сделано, и оба почти в одно и то же время изъявили удовольствие,
что пыль по дороге была совершенно прибита вчерашним дождем и теперь ехать и прохладно и приятно, как вошел чернявый его товарищ, сбросив с головы на стол картуз свой, молодцевато взъерошив рукой свои черные густые волосы.