Неточные совпадения
Отказавшись окончательно от мысли выучить его разумному чтению и письму,
я стал учить его подписываться механически. К моему великому удивлению, этот способ оказался наиболее доступным Ярмоле, так
что к концу второго месяца мы уже почти осилили фамилию.
Что же касается
до имени, то его ввиду облегчения задачи мы решили совсем отбросить.
Чудится
мне затем,
что рядом с моей комнатой, в коридоре, кто-то осторожно и настойчиво нажимает на дверную ручку и потом, внезапно разъярившись, мчится по всему дому, бешено потрясая всеми ставнями и дверьми, или, забравшись в трубу, скулит так жалобно, скучно и непрерывно, то поднимая все выше, все тоньше свой голос,
до жалобного визга, то опуская его вниз,
до звериного рычанья.
И начинало
мне представляться,
что годы и десятки лет будет тянуться этот ненастный вечер, будет тянуться вплоть
до моей смерти, и так же будет реветь за окнами ветер, так же тускло будет гореть лампа под убогим зеленым абажуром, так же тревожно буду ходить
я взад и вперед по моей комнате, так же будет сидеть около печки молчаливый, сосредоточенный Ярмола — странное, чуждое
мне существо, равнодушное ко всему на свете: и к тому,
что у него дома в семье есть нечего, и к бушеванию ветра, и к моей неопределенной, разъедающей тоске.
— Нет, панычу, не пойду… ни за
что не пойду… Чтобы
я?! — опять воскликнул он, охваченный новым наплывом возмущения. — Чтобы
я пошел
до ведьмачьего кубла? Да пусть
меня Бог боронит. И вам не советую, паныч.
—
Чего мне бояться? Ничего
я не боюсь. — И в ее голосе опять послышалась уверенность в своей силе. — А только не люблю
я этого. Зачем бить пташек или вот зайцев тоже? Никому они худого не делают, а жить им хочется так же, как и нам с вами.
Я их люблю: они маленькие, глупые такие… Ну, однако,
до свидания, — заторопилась она. — Не знаю, как величать-то вас по имени… Боюсь, бабка браниться станет.
За ужином
я не переставал наблюдать за обеими женщинами, потому
что, по моему глубокому убеждению, которое
я и
до сих пор сохраняю, нигде человек не высказывается так ясно, как во время еды.
— Не знаю… Да она об этом и не любит говорить. Если же когда и скажет
что, то всегда просит забыть и не вспоминать больше… Ну, однако,
мне пора, — заторопилась Олеся, — бабушка будет сердиться.
До свидания… Простите, имени вашего не знаю.
У нас с Олесей, точно по безмолвному обоюдному уговору, вошло в обыкновение,
что она
меня провожала
до Ириновского шляха, когда
я уходил домой.
Дойдя
до Ириновского шляха,
я ее провожал обратно с полверсты, и все-таки, прежде
чем проститься, мы еще долго разговаривали, стоя под пахучим навесом сосновых ветвей.
— Пункт второй: «Запрещаются повсеместно лжепредсказания и лжепредзнаменования…» Чувствуете-с? Затем пункт третий-с: «Запрещается выдавать себя за колдуна или чародея и употреблять подобные обманы-с».
Что вы на это скажете? А вдруг все это обнаружится или стороной дойдет
до начальства? Кто в ответе? —
Я. Кого из службы по шапке? —
Меня. Видите, какая штукенция.
Слабою рукой дотягивался
я до часов, смотрел на них и с тоскливым недоумением убеждался,
что вся бесконечная вереница моих уродливых снов заняла не более двух-трех минут: «Господи!
Прошло еще пять дней, и
я настолько окреп,
что пешком, без малейшей усталости, дошел
до избушки на курьих ножках. Когда
я ступил на ее порог, то сердце забилось с тревожным страхом у
меня в груди. Почти две недели не видал
я Олеси и теперь особенно ясно понял, как была она
мне близка и мила. Держась за скобку двери,
я несколько секунд медлил и едва переводил дыхание. В нерешимости
я даже закрыл глаза на некоторое время, прежде
чем толкнуть дверь…
Я помню, очень ясно помню только то,
что ко
мне быстро обернулось бледное лицо Олеси и
что на этом прелестном, новом для
меня лице в одно мгновение отразились, сменяя друг друга, недоумение, испуг, тревога и нежная сияющая улыбка любви… Старуха что-то шамкала, топчась возле
меня, но
я не слышал ее приветствий. Голос Олеси донесся
до меня, как сладкая музыка...
— Значит, и раньше, еще
до моей болезни, ты тоже могла, но только не хотела оставаться со
мною один на один… Ах, Олеся, если бы ты знала, какую ты причинила
мне боль…
Я так ждал, так ждал каждый вечер,
что ты опять пойдешь со
мною… А ты, бывало, всегда такая невнимательная, скучная, сердитая… О, как ты
меня мучила, Олеся!..
— Дорогой мой, а
я ведь и забыла совсем,
что тебе домой надо спешить, — спохватилась вдруг Олеся. — Вот какая гадкая! Ты только
что выздоровел, а
я тебя
до сих пор в лесу держу.
— Это правда, Олеся. Это и со
мной так было, — сказал
я, прикасаясь губами к ее виску. —
Я до тех пор не знал,
что люблю тебя, покамест не расстался с тобой. Недаром, видно, кто-то сказал,
что разлука для любви то же,
что ветер для огня: маленькую любовь она тушит, а большую раздувает еще сильней.
Но
чем ближе подходило время моего отъезда, тем больший ужас одиночества и большая тоска овладевали
мною. Решение жениться с каждым днем крепло в моей душе, и под конец
я уже перестал видеть в нем дерзкий вызов обществу. «Женятся же хорошие и ученые люди на швейках, на горничных, — утешал
я себя, — и живут прекрасно и
до конца дней своих благословляют судьбу, толкнувшую их на это решение. Не буду же
я несчастнее других, в самом деле?»
И
я принимался считать в уме, но когда доходил
до двадцати семи, то чувствовал,
что решимость еще не созрела во
мне.
— Перестань, Олеся… Это меньше всего
меня останавливает.
Что мне за дело
до твоей родни, если ты сама для
меня дороже отца и матери, дороже целого мира? Нет, все это мелочи, все это пустые отговорки!..
Повторяю,
что многие подробности этого происшествия
я узнал гораздо позднее. У
меня не хватило сил и терпения дослушать
до конца рассказ Мищенки.
Я вдруг вспомнил,
что Ярмола, наверно, не успел еще расседлать лошадь, и, не сказав изумленному конторщику ни слова, поспешно вышел на двор. Ярмола действительно еще водил Таранчика вдоль забора.
Я быстро взнуздал лошадь, затянул подпруги и объездом, чтобы опять не пробираться сквозь пьяную толпу, поскакал в лес.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли
до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, //
Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! —
что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Тут непременно вы найдете // Два сердца, факел и цветки; // Тут, верно, клятвы вы прочтете // В любви
до гробовой доски; // Какой-нибудь пиит армейский // Тут подмахнул стишок злодейский. // В такой альбом, мои друзья, // Признаться, рад писать и
я, // Уверен будучи душою, //
Что всякий мой усердный вздор // Заслужит благосклонный взор // И
что потом с улыбкой злою // Не станут важно разбирать, // Остро иль нет
я мог соврать.
Друзья мои,
что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, //
Я перестану быть поэтом, // В
меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь
до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. // Не муки тайные злодейства //
Я грозно в нем изображу, // Но просто вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны // Да нравы нашей старины.
«Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж
я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; // А то, бывало,
я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня!
до того ли? //
Что нужды
мне в твоем уме? // Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «Ну, дело, дело. // Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна
я… // Да
что ж ты снова побледнела?» — // «Так, няня, право, ничего. // Пошли же внука своего». —
—
Я приехал вам объявить сообщенное
мне извещение,
что вы находитесь под судом
до времени окончания решения по вашему делу.