Я молча наклонил голову. Правда, я не все понял из рассказа Никиты Назарыча.
Мне не хотелось только, чтобы Олеся волновалась, вспоминая об утреннем происшествии. Но вдруг при мысли об оскорблении, которому она подверглась, на меня сразу нахлынула волна неудержимой ярости.
Неточные совпадения
—
Не трогают… Один раз сунулся ко
мне землемер какой-то… Поласкаться ему, видишь,
захотелось… Так, должно быть, и до сих пор
не забыл, как
я его приласкала.
— Чего
мне бояться? Ничего
я не боюсь. — И в ее голосе опять послышалась уверенность в своей силе. — А только
не люблю
я этого. Зачем бить пташек или вот зайцев тоже? Никому они худого
не делают, а жить им
хочется так же, как и нам с вами.
Я их люблю: они маленькие, глупые такие… Ну, однако, до свидания, — заторопилась она. —
Не знаю, как величать-то вас по имени… Боюсь, бабка браниться станет.
Нервы мои еще
не оправились, и каждый раз, вызывая в памяти лицо и голос Олеси,
я чувствовал такое нежное умиление, что
мне хотелось плакать.
Она скрылась.
Я еще долго глядел в темноту, прислушиваясь к частым, удаляющимся от
меня шагам. Вдруг внезапный ужас предчувствия охватил
меня.
Мне неудержимо
захотелось побежать вслед за Олесей, догнать ее и просить, умолять, даже требовать, если нужно, чтобы она
не шла в церковь. Но
я сдержал свой неожиданный порыв и даже — помню, — пускаясь в дорогу, проговорил вслух...
— Голубчик мой, — заговорила Олеся, медленно, с трудом отделяя одно слово от другого. —
Хочется мне… на тебя посмотреть… да
не могу
я… Всю
меня изуродовали… Помнишь… тебе… мое лицо так нравилось?.. Правда, ведь нравилось, родной?.. И
я так этому всегда радовалась… А теперь тебе противно будет… смотреть на
меня… Ну, вот…
я… и
не хочу…
— Да; но
мне не хотелось заговаривать с теткой до нынешней недели, до получения письма. Я знаю, она не о любви моей спросит, а об имении, войдет в подробности, а этого ничего я не могу объяснить, пока не получу ответа от поверенного.
А мне одно нужно: покой! И доктор говорит, что я нервная, что меня надо беречь, не раздражать, и слава Богу, что он натвердил это бабушке: меня оставляют в покое.
Мне не хотелось бы выходить из моего круга, который я очертила около себя: никто не переходит за эту черту, я так поставила себя, и в этом весь мой покой, все мое счастие.
Неточные совпадения
Хлестаков. Нет, нет,
не отговаривайтесь!
Мне хочется узнать непременно ваш вкус.
Хлестаков. Нет,
мне хотелось бы знать, отчего вы никуда
не шли?
Хлестаков. Да что ж жаловаться? Посуди сам, любезный, как же? ведь
мне нужно есть. Этак могу
я совсем отощать.
Мне очень есть
хочется;
я не шутя это говорю.
Пришел солдат с медалями, // Чуть жив, а выпить
хочется: // —
Я счастлив! — говорит. // «Ну, открывай, старинушка, // В чем счастие солдатское? // Да
не таись, смотри!» // — А в том, во-первых, счастие, // Что в двадцати сражениях //
Я был, а
не убит! // А во-вторых, важней того, //
Я и во время мирное // Ходил ни сыт ни голоден, // А смерти
не дался! // А в-третьих — за провинности, // Великие и малые, // Нещадно бит
я палками, // А хоть пощупай — жив!
— Уж как
мне этого Бонапарта
захотелось! — говаривала она Беневоленскому, — кажется, ничего бы
не пожалела, только бы глазком на него взглянуть!