Неточные совпадения
— Если хотите поступать, я могу объяснить вам все дело, как
и что, одним словом, весь ход, всю процедуру… Научу, как устроиться, заочно с
профессорами познакомлю, то есть дам их характеристики… Ну, а кроме того, есть там у меня товарищи кое-какие, могу познакомить, дам письма, это все ведь на первое время необходимо в чужом городе.
18-го сентября 1861 года, утром, в половине девятого часа, Хвалынцев шел в университет. В этот день открывались лекции. Шел он бодро
и весело, в ожидании встреч со старыми товарищами, с знакомыми
профессорами.
И это совершается в том самом месте, где голос
профессора проповедует с кафедры о юридическом, о гражданском праве!
Тотчас же потребовали
профессора, исполнявшего должность ректора, для объяснений касательно новых правил. Смущенный
профессор, вместо того чтобы дать какой-либо ясный, категорический ответ, стал говорить студентам о том, что он —
профессор,
и даже сын
профессора, что
профессор, по родству души своей со студентами, отгадывает их желания
и проч.
и проч., но ни слова о том, что студенты должны разойтись. Раздались свистки, шиканье, крики —
профессор спешно удалился.
Толковали между студентами
и в обществе, что все офицеры артиллерийской академии подали по начальству рапорт, в котором просят удерживать пять процентов из их жалованья на уплату за бедных студентов; с негодованием передавали также, что стипендии бедным студентам будут отныне выдаваться не в университете, а чрез полицию, в полицейских камерах; толковали, что
профессора просили о смягчении новых правил, потом просили еще, чтобы им было поручено исследовать все дело,
и получили отказ
и в том,
и в другом, просили о смягчении участи арестованных студентов —
и новый отказ.
Зная лично этих
профессоров, их образ мыслей
и отношения к студентам, он не мог допустить
и тени сомнения относительно их личности
и потому горячо заспорил с капитаном.
А наука? А стремление к знанию, к просвещению? На этот вопрос лучше всего ответят нам слова, сказанные в то время одним почтенным
профессором, которого никто не заподозрит ни в клевете, ни в пристрастии, ни в отсутствии любви к науке
и который имел случай изведать на опыте людей
и тенденции известного сорта. Вот эти знаменательные
и характеристичные слова...
Вследствие этого, они требуют от
профессора, чтобы он перед своими слушателями кокетничал модными, либеральными фразами, притягивал факты своей науки к любимым модным тенденциям, хотя бы то было ни к селу, ни к городу,
и вообще имел бы в виду не научную истину, а легкое приложение того-сего из своей науки к современным вопросам жизни.
Профессора распределили между собою часы лекций, несколько бывших студентов взялись распоряжаться продажей билетов, так как выручка предназначена была в пользу их бедных товарищей —
и дело двинулось ходко, энергически
и, казалось, имело на своей стороне все шансы блистательного успеха.
В антрактах
и на лекциях, до появления
профессора, они всегда вели оживленные
и довольно шумные беседы.
Она бесцеремонно тыкала на них указательным пальцем, поясняя, что «это, мол, дураки-постепеновцы, а этот — порядочный господин, потому что „из наших“, а тот — подлец
и шпион, потому что пишет в газете, которая „ругает наших“, а кто наших ругает, те все подлецы, мерзавцы
и шпионы; а вот эти двое — дрянные пошляки
и тупоумные глупцы, потому что они оба поэты, стишонки сочиняют; а этот
профессор тоже дрянной пошляк, затем что держится политико-экономических принципов; а тот совсем подлец
и негодяй, так как он читает что-то такое о полицейских
и уголовных законах, в духе вменяемости, тогда как вообще вся идея вменяемости есть подлость,
и самый принцип права, в сущности, нелепость, да
и вся-то юриспруденция вообще самая рабская наука
и потому вовсе не наука,
и дураки те, кто ею занимаются!»
Эти «промышленники прогресса», которые не умели или не хотели прежде, до его публичной выходки, сочувствовать голосу
профессора, вздумали теперь записать его в свои ряды, прицепить
и его имя к своей разношерстной клике.
Профессор кончил
и сошел с кафедры. Тогда на месте его тотчас же появился какой-то лохматый господин
и громогласно объявил, что так как
профессор Павлов сослан, то распорядители порешили, что публичные лекции сегодняшним числом прекращаются
и никаких более чтений вперед уже не будет.
Публика захлопала
и закричала «браво!».
Профессор же, очевидно, приведенный в недоумение столь самовольным
и неожиданным заявлением, в котором заключалась такая странная логика, снова взошел на кафедру
и в свою очередь обратился к публике с вопросом: желает ли она продолжения его лекций, так как между ссылкой
и публичными лекциями нет никакой достаточно законной
и разумной причины, которая оправдывала бы столь самовольное
и насильственное прекращение чтений?
После этого
профессор объявил, что он будет читать. Но едва лишь сказал он эти слова, как в зале раздался свист, шиканье, шипенье, крики: «вон! долой!»
и даже… площадные ругательства.
— В Третье! в Третье!.. Там будут! — вторило стадо.
Профессор не смутился. В лице его было спокойствие
и твердость,
и только в движении энергически очерченных губ сказывалось, быть может, подавляемое негодование.
— Нет, осуждению
и лаю подвергся
профессор.
Между тем многие слушатели словесно
и письменно стали заявлять
профессору, чтобы он возобновил свой курс, прерванный 8-го марта, —
и профессор объявил в газетах, что, подчиняясь желанию слушателей, он вновь начнет свои чтения, лишь только приищет новую аудиторию.
Между его противниками, сделавшими скандал 8-го марта, поднялось новое брожение. Многие из них спешили запастись медными
и полицейскими свистками да мочеными яблоками, чтобы встретить ими открытие чтений. К
профессору посыпались пасквильные, безымянные письма
и угрозы; даже некто выкинул гнусный фарс, грозя ему смертью за противодействие общему делу.
Неточные совпадения
Учителей у него было немного: большую часть наук читал он сам.
И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений
и взглядов, которыми любят пощеголять молодые
профессора, он умел в немногих словах передать самую душу науки, так что
и малолетнему было очевидно, на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что всего нужнее человеку наука жизни, что, узнав ее, он узнает тогда сам, чем он должен заняться преимущественнее.
Он слушал
и химию,
и философию прав,
и профессорские углубления во все тонкости политических наук,
и всеобщую историю человечества в таком огромном виде, что
профессор в три года успел только прочесть введение да развитие общин каких-то немецких городов; но все это оставалось в голове его какими-то безобразными клочками.
Андрей Иванович подумал, что это должен быть какой-нибудь любознательный ученый-профессор, который ездит по России затем, чтобы собирать какие-нибудь растения или даже предметы ископаемые. Он изъявил ему всякую готовность споспешествовать; предложил своих мастеров, колесников
и кузнецов для поправки брички; просил расположиться у него как в собственном доме; усадил обходительного гостя в большие вольтеровские <кресла>
и приготовился слушать его рассказ, без сомнения, об ученых предметах
и естественных.
Всего мучительнее было для него, когда Ольга предложит ему специальный вопрос
и требует от него, как от какого-нибудь
профессора, полного удовлетворения; а это случалось с ней часто, вовсе не из педантизма, а просто из желания знать, в чем дело. Она даже забывала часто свои цели относительно Обломова, а увлекалась самым вопросом.
И где было понять ему, что с ней совершилось то, что совершается с мужчиной в двадцать пять лет при помощи двадцати пяти
профессоров, библиотек, после шатанья по свету, иногда даже с помощью некоторой утраты нравственного аромата души, свежести мысли
и волос, то есть что она вступила в сферу сознания. Вступление это обошлось ей так дешево
и легко.