Неточные совпадения
Хвалынцеву стало как-то скверно на душе от всех этих разговоров, так что захотелось просто плюнуть и уйти, но он понимал в
то же время свое двусмысленное и зависимое положение в
обществе деликатно арестовавшего его полковника и потому благоразумно воздержался от сильных проявлений своего чувства.
И вместе с
тем барон так мил, так любезен, так галантен, так изящен, барон в дамском
обществе осторожно и с таким тактом дает чувствовать, что он тоже большой руки folichon [Шалун (фр.).], пред которым тают и покоряются сердца женские…
Обед был кончен, и
общество перешло в гостиную, меблированную, как и все губернаторские гостиные, или что одно и
то же — как и все губернаторские дома, где мебель и вся принадлежность, заведенные на казенный счет лет сорок
тому назад, всецело переходят по наследству от одного губернатора к другому.
Дамы, не имеющие счастья принадлежать к сливкам славнобубенского
общества, но
тем не менее сгорающие желанием узреть интересного барона Икс-фон-Саксена, несмотря на весеннюю слякоть, прогуливались по Большой улице вместе со своими кавалерами, роль которых исполняли по преимуществу господа офицеры Инфляндманландского пехотного полка, вконец затершие господ офицеров батальона внутренней стражи.
Хоры, противоположные
той стороне, где поместились музыканты, начали понемногу наполняться дамами, между которыми были исключительно сливки да сметана славнобубенского mond’a [Светского
общества (фр.).].
— Все, чтó пригодно,
то останется, а о
тех, которые будут забраны, и в семьях, и в
обществе пойдут толки, сожаления, сетования да ропот…
А
тем часом, осторожно притворив дверь его комнаты, Подвиляньский с таинственно-многозначительным видом вынул из кармана свернутый печатный лист и, торжественно держа его над головою, показал всему
обществу.
Все
общество необыкновенно живо подвинулось к столу, за которым уселся Подвиляньский, и жадно, нетерпеливо приготовилось слушать с
тем чувством живейшего интереса, который уже переходил в лихорадочный зуд любопытства.
Наконец, все эти удовольствия достойно увенчаются балом, который, так сказать, добьет милого неприятеля, ибо на бал madame Гржиб явится в блестящем ореоле своей красоты, прелестей, грации, своих брюсселей и своих брильянтов — и блистательный гость расстанется с городом Славнобубенском, а главное, с нею, с самой представительницей этого города, вконец очарованным, восхищенным и… как он станет потом там, в высоких сферах Петербурга, восторженно рассказывать о
том, какой мудрый администратор Непомук Гржиб и что за дивная женщина сама madame Гржиб, и как она оживляет и освещает собою темные трущобы славнобубенского
общества, как умеет благотворить, заботиться о «своих бедных» и пр. и пр.
Но, в силу своего княжеского титула, они всегда стараются держаться около высших властей губернских и составляют «высшее
общество»; и каждый губернатор, каждый предводитель считает как бы своей священной обязанностью доставлять княжнам скромные развлечения, приглашать их в свою ложу и на свои вечера; причем княжон привозят и отвозят в карете
того, кто пригласил их, потому что у князя-papа нет своей кареты.
Нечего рассказывать о
том, что зала была битком набита публикой, среди которой собрался цвет славнобубенского
общества, что madame Гржиб в роли madame Ступендьевой была встречена громом рукоплесканий, причем ей был подан из оркестра прелестный букет — плод особенных стараний находчивого Шписса.
Общество врагов растленно и легкомысленно, и
та часть оного, которая наиболее оказывает сочувствие делу для нее чуждому, поистине наиболее достойна величайшего презрения.
Тем не менее они сделали из своей панихиды добрую демонстрацию, и весьма значительная часть здешнего
общества этой демонстрации сочувствует.
Хотите ли стать в ряды
тех деятелей, которые несут с собою новое социальное устройство свободного
общества?
Зная ваши временно стесненные обстоятельства, покорнейше просим не отказаться от общественного пособия из
того фонда, который существует в нашем
обществе для вспоможения его членов в их полезных предприятиях.
— Ну, друг любезный! чур, головы не вешать! — хлопнув по плечу, весело подбодрил его Свитка. — Знаете, говорят, это вообще дурная примета, если конь перед боем весит голову. Смелее! Будьте достойны
той чести, которую сделал вам выбор
общества, будьте же порядочным человеком! Надо помнить
то святое дело, за которое вы теперь взялись своею охотой!
Судя по
тому, как встретил его губернатор-хозяин и губернаторша-хозяйка, как вошел и поклонился им граф, как окинул он все
общество равнодушно-холодным и в
то же время снисходительным взглядом, который, казалось, говорил: «Какие вы все жалкие, мои милые! какие вы все, должно быть, глупые!
Толковали между студентами и в
обществе, что все офицеры артиллерийской академии подали по начальству рапорт, в котором просят удерживать пять процентов из их жалованья на уплату за бедных студентов; с негодованием передавали также, что стипендии бедным студентам будут отныне выдаваться не в университете, а чрез полицию, в полицейских камерах; толковали, что профессора просили о смягчении новых правил, потом просили еще, чтобы им было поручено исследовать все дело, и получили отказ и в
том, и в другом, просили о смягчении участи арестованных студентов — и новый отказ.
— Но наш молодой ментор, кажется, скучает, — продолжала Цезарина, весело посматривая
то на студента,
то на своего гостя. — Я ведь живу почти отшельницей, развлечений у меня никаких, а вы, monsieur Хвалынцев, надеюсь, привыкли к
обществу.
Хвалынцев ответил что-то нескладное, вроде
того, что ее
общество он предпочитает всем другим на свете, и сам немножко сконфузился и смешался.
Чарыковский подал ему свою визитную карточку, на которой был его адрес. Хвалынцев поблагодарил его и обещал приехать. Хотя за все эти дни он уже так успел привыкнуть к своей замкнутости, которая стала ему мила и приятна постоянным
обществом умной и молодой женщины, и хотя в первую минуту он даже с затаенным неудовольствием встретил приглашение капитана, однако же поощрительный, веселый взгляд графини заставил его поколебаться. «К
тому же и она нынче не дома», — подумал он и согласился.
Все
общество, в разных углах комнат, разбивалось на кружки, и в каждом кружке шли очень оживленные разговоры; толковали о разных современных вопросах, о политике, об интересах и новостях дня, передавали разные известия, сплетни и анекдоты из правительственного, военного и административного мира, обсуждали разные проекты образования, разбирали вопросы истории, права и даже метафизики, и все эти разнородные
темы обобщались одним главным мотивом, который в
тех или других вариациях проходил во всех кружках и сквозь все
темы, и этим главным мотивом были Польша и революция — революция польская, русская, общеевропейская и, наконец, даже общечеловеческая.
Много было толков о современном состоянии русского
общества, и все мнения более или менее согласовались в
том, что
общество теперь накануне огромного революционного переворота, причем проводили параллель между Россией и Францией 1788 года.
Скажу вам пока только
то, что к этому делу принадлежат уже не сотни, но тысячи честных и надежных людей, по всем концам России, на всех, так сказать, ступенях
общества.
Бейгуш, вопреки ожиданиям Хвалынцева, ни полуслова не обронил ему насчет вступления его в тайное
общество: он не высказал по этому поводу ни одобрения, ни признательности, ни даже какого бы
то ни было мнения, а прямо, без дальних околичностей, спросил его...
— История если и была вызвана с помощью благоприятных обстоятельств, — скромно продолжал Колтышко, —
то единственно затем, чтобы определить почву под ногами, и не столько для настоящего, сколько для будущего. Надо было узнать на опыте, насколько подготовлено
общество, масса, общественное мнение и, пожалуй, даже войско. Это одно, а потом необходимо было знать, насколько слабо или сильно правительство. К счастью, оно оказалось непоследовательнее и слабее даже, чем мы думали.
В сущности, Лидинька не понимала Стрешневой, да никогда и не задавалась мыслью понять ее; но так как раз уже установилось между ними доброе знакомство, и так как Стрешнева оказывала ей некоторое внимание, всегда была очень мила и ласкова с нею, и наконец, так как она, благодаря себе и тетке, была довольно хорошо и независимо поставлена в славнобубенском «
обществе»,
то Лидинька и считала за лучшее сохранять с ней свои хорошие отношения и по-своему даже «любила» ее.
Князь Сапово-Неплохово являл из себя тощего, длинного, безбородого юношу, с пошленькой физиономией и в безукоризненном костюме по последней модной картинке. Этот князь, по-видимому, весьма гордился
тем, что находится в
обществе Малгоржана, Фрумкина, Затц и Благоприобретова, к которым охотно относился со знаками искреннего почтения. Он был здесь всех моложе и всех глупее, о чем красноречиво свидетельствовала его физиономия! Более сего сказать о нем нечего.
— Нет-с, не имеете! отнюдь не имеете! Вы можете принимать только
тех, кого вам дозволит все
общество… Это только под контролем
общества можно, а иначе это измена общему делу, иначе это подлость! Почем я знаю, что это за господин? Может, он шпион какой-нибудь!
Февральская книжка «Русского Вестника» принесла с собою «Отцов и Детей» Тургенева. Поднялась целая буря толков, споров, сплетен, философских недоразумений в
обществе и литературе. Ни одно еще произведение Тургенева не возбуждало столько говора и интереса, ни одно не было более популярно и современно. Все
то, что бродило в
обществе как неопределенная, скорее ощущаемая, чем сознаваемая сила, воплотилось теперь в определенный, цельный образ. Два лагеря, два стремления, два потока обозначились резко и прямо.
„Люди
общества и литературы продолжают им заниматься наравне с самыми неотлагательными своими заботами и имея при этом самые разнообразные цели и задние мысли: кто хочет осмотреться при этом огоньке и заглянуть вперед, кто выглядывает врага, кто узнает единомышленника, кто разрывает связь, заключенную в темноте и по ошибке, кто срывает с себя предубеждение, кто отказывается от напускного дурачества, а кому огонек режет глаза,
тому, разумеется, хочется поплевать на него“.
А в
общество, между
тем, неведомо откуда, сыпались многочисленные произведения подпольной печати. Редкая неделя проходила без какой-нибудь новой прокламации, воззвания, программы действий, программы требований, ультиматумов, угроз… Тут были и «Великоросс», и «Земля и Воля», и многое другое.
Дикости в проявлениях жизни общественной, разноголосица во всех сферах
общества, фанфаронство общим и народным делом, вопросительный знак значительной части дворянства пред новым экономическим бытом, финансовый кризис, зловещие тучи на окраинах, государственные затруднения, неумелость, злорадство, апатия к серьезному здравомысленному делу, непонимание прямых народных интересов, подпольная интрига и козни, наплыв революционных прокламаций и брань, брань, одна повальная брань в несчастной полунемотствующей литературе и, наконец, в виде паллиативы, эта безумная и развратная оргия канкана, — вот общая картина
того положения, в котором застал Россию 1862 год.
Поклонники заранее уже готовили своему идолу блистательную овацию, а публика нейтральная вообще интересовалась увидеть воочию
того, о ком столько кричали и писали, кого так страстно превозносили и так страстно порицали и в
обществе, и в литературе, и кого наконец в журнальном мире столь много боялись либо из раболепия пред авторитетом, либо из трусости пред его бесцеремонно-резким словом в полемике.
Каждый хотел бы быть арестован, потому что это тотчас же возбуждает в целом
обществе говор, толки, участие, сочувствие, — словом, делает из человека в некотором роде героя, а если и не героя,
то во всяком случае очень интересную личность: «А, мол, Анцыфров-то!
Мы требуем заведения общественных фабрик, управлять которыми должны лица, выбранные от
общества, обязанные по истечении известного срока давать ему отчет; требуем заведений общественных лавок, в которых продавались бы товары по
той цене, которой они действительно стоят, а не по
той, которую заблагорассудится назначить торговцу для своего скорейшего обогащения».
Словом, требовалось немедленное уничтожение всех
тех начал, на которых основано современное бытие всякого
общества и государства.
14-го июня объявлено о закрытии недавно учрежденного при «
Обществе для пособия нуждающимся литераторам и ученым» особого отделения для вспоможения студентам. В этот же день объявлено высочайшее повеление о
том, чтобы «чтение публичных лекций в Петербурге впредь разрешать не иначе, как по взаимному соглашению министров внутренних дел и народного просвещения с военным генерал-губернатором и главным начальником III отделения».
— А разве нет, спрошу я вас в свою очередь? Разве
то, что проповедует Полояров, не слушается и не принимается тысячами голов? Я согласен, что очень обидно за
то общество, где голоса Полояровых могут иметь такое значение, но разве вы сами не видали множества примеров?
— Это доказывает
то, что наше
общество теперь находится в каком-то диком угарном чаду — это своего рода хмель, оргия, — и что необходим хороший нашатырный спирт, который отрезвил бы его.
Однако в последнее время пресловутая «Молодая Россия», да еще пожары и два выстрела в Варшаве сделали, к сожалению,
то, что в этом
обществе подымается весьма заметная реакция.
В
обществе —
того и гляди — о нем могли пойти самые дурные слухи, могла быть замарана его репутация, подорван его нравственный кредит, он легко мог быть сделан молвою и мошенником, и негодяем, и шпионом, и лжецом, и вором, и всем, всем, чем угодно.