Неточные совпадения
— Ну, об этом надо спросить, полковник,
моего извозчика: он это, конечно, лучше меня знает, а мне здешние пути
не знакомы.
— Мм… сомневаюсь, — покачал головой полковник, — да если бы и удалось, я все-таки
не рискнул бы отпустить вас. Помилуйте, на нас лежит, так сказать, священная обязанность охранять спокойствие и безопасность граждан, и как же ж вдруг отпущу я вас, когда вся местность, так сказать, в пожаре бунта? Это невозможно. Согласитесь сами, —
моя ответственность… вы, надеюсь, сами вполне понимаете…
— Вы полагаете? — многозначительно, глубокомысленно и политично сдвинул полковник брови и с неудовольствием шевельнул усами. — Это бунт, так сказать, противусословный, и я, по долгу службы
моей,
не отпущу вас туда.
— Я никак
не против свободы; напротив, я англичанин в душе и стою за конституционные формы, mais… savez — vous, mon cher [Но… знаете ли,
мой дорогой (фр. ).] (это «mon cher» было сказано отчасти в фамильярном, а отчасти как будто и в покровительственном тоне, что
не совсем-то понравилось Хвалынцеву), savez-vous la liberté et tous ces réformes [Видите ли, свобода и все эти реформы (фр. ).] для нашего русского мужика — с’est trop tôt encore!
— Любезные
мои, такого закона, про какой вы говорите, нет и никогда
не бывало, да и быть
не может, и тот, кто сказал вам про него, — тот, значит, обманщик и смутитель! Вы этому
не верьте! Я вам говорю, что такого закона нет! — убеждал генерал переговорщиков.
— Я шутить
не стану! — строго заметил генерал. — Господин исправник! господин предводитель! прошу отправиться к ним и повторить
мои слова, что никакой другой воли нет и
не будет, что они должны беспрекословно отправлять повинности и повиноваться управляющему, во всех его законных требованиях, и что, наконец, если через десять минут (генерал посмотрел свои часы) толпа
не разойдется и зачинщики
не будут выданы, я буду стрелять.
— О, что касается до этого, — с оживлением предупредил Пшецыньский, — мы можем быть спокойны… Есть печальные и опасные события, когда крайние меры являются истинным благодеянием. Ведь —
не забудьте-с! Волга, — пояснил он с весьма многозначительным видом, — это есть, так сказать, самое гнездо… историческое-с гнездо мятежей и бунтов… Здесь ведь раскольники… здесь вольница была, Пугачевщина была… Мы пред Богом и совестью обязаны были предупредить, подавить… В таком смысле я и рапорт
мой составлю.
— Как, батюшка,
не придется! — всполошилась Драчиха. — Да что ж я, по-твоему,
не власть предержащая, что ли? Сам поп, значит, должен знать, что в Писании доказано: «властям предержащим да покоряются», — а я,
мой отец, завсегда власть была, есть и буду, и ты мне мужиков такими словесами
не порти, а то я на тебя благочинному доведу!
— Ах, барон! Но ведь вы
не знаете, — с фешенебельным прискорбием вмешалась генеральша, — вы
не знаете, что это за народ! эта прислуга, например! Ну, на что уже я — губернаторша — и я даже несколько терплю от
моей прислуги, и я
не могу узнать ее за последние годы… Конечно, со мной они еще
не очень уж забываются, но… вообще эта эмансипация их совсем разбаловала… Нет, на первых же порах надо, непременно надо показать им меры строгости, — иначе мы все небезопасны!
— Н-нет, далеко
не так… по… по… обязанности… ma position [
Мое положение (фр.).]… это, как хотите, обязывает…
— Благодару!.. благодару! — напирал он на советника с своим польским акцентом. — Особливо за то, что
не забыли замолвить словечко о награждении за труды службы и усердие. Это, знаете, и генералу должно понравиться. Прекрасная речь! Высокая речь!.. И чувство, и стиль, и мысль, и все эдакое!.. Вы, пожалуйста, дайте мне ее списать для себя: в назидание будущим детям, потомкам
моим оставлю!.. Благодару! благодару вам!
— Э, нет, у нас так
не водится! — расставил ксендз свои руки. —
Не пий з блазнем,
не пий з французом,
не пий з родзоным ойцем, з коханкой
не пий, а з ксендзем выпий — таков
мой закон! Я дам пану добрую цыгару, а Зося подаст нам клубничного варенья и бутылочку венгржины, у меня ведь — сам знаешь, коханку, — заветные! От Фукера из Варшавы выписываю, — отказаться
не можно!
— В Снежках стреляли, а в Пчелихе нет, и в Коршанах нет… Да это что! Этих глупых баранов даже и пулей
не озлобишь! Крепки они очень,
мой ксенже канонику!..
Борьба наша есть борьба царствия света с царством тьмы дьявола; а Христос сказал: «созижду церковь
Мою на камне крепком, и врата адовы
не одолеют ее».
— Но ведь приятель
мой доселе, кажется,
не имеет с вами никакого дела? — довольно мягко вступился Устинов.
— Ну, уж я вам доложу-с — по
моему крайнему убеждению вот как выходит, — заговорил Полояров, — я поляков люблю и уважаю; но коли поляк раз вошел на эдакую службу, так уж это такой подлый кремень, который
не то что нас с вами, а отца родного
не пощадит! Это уж проданный и отпетый человек! в нем поляка ни на эстолько
не осталось! — заключил Ардальон, указывая на кончик своего мизинца, — и все безусловно согласились с его компетентным мнением.
— Нет, батюшка, извините меня, старика, а скажу я вам по-солдатски! — решительным тоном завершил Петр Петрович. — Дело это я почитаю, ровно царскую службу
мою, святым делом, и взялся я за него, на старости лет, с молитвой да с Божьим благословением, так уж дьявола-то тешить этим делом мне
не приходится. Я, сударь
мой, хочу обучать ребят, чтоб они были добрыми христианами да честными русскими людьми. Мне за них отчет Богу давать придется; так уж
не смущайте вы нашего дела!
— В таком случае, чтобы
не утруждать себя, — продолжала девушка, — вы бы могли очень просто прибавить к
моей фамилии маленькое слово «госпожа». Это ведь
не трудно и вежливо.
— Ну, я насчет галантерейностей
не мастер! Это все рутина-с!.. Я, извините, забываю все, что в вас эта барская закваска сидит. Я хотел только спросить, чего это вы так ухмыляетесь, на меня глядючи? Изволили вы найти в
моих словах что-нибудь смешное и несообразное? Любопытно было бы знать, что именно?
—
Мое дело
не расходится с
моим словом! — с гордым презрением и будто неуязвимым достоинством перебил Полояров. — За меня факты-с!.. Я, милостивая государыня,
не далее как два дня назад с паперти говорил народу!
— Что-с? Пшецыньского? — слегка прищурился на него старик. — Я, сударь
мой, турка
не пугался, черкеса
не пугался, да англичанина с французом
не испугался, так уж вашего-то Пшецыньского мне и Бог да и совесть бояться
не велели! А песню-то вы все-таки
не пойте!
— Да уж там какие ни есть убеждения, а свои,
не купленые! — отрезал ему Петр Петрович. — Я, сударь
мой, старый солдат!.. Я, сударь
мой, на своем веку одиннадцать ран за эти свои убеждения принял, так уж на старости-то лет
не стать мне меняться.
— Ваше превосходительство… ваше превосходительство! — возвысил он голос, — в вашем положении оскорбить человека легко-с. Но… я за двух
моих государей двадцать пять лет
мой лоб и
мою грудь подставлял… я одиннадцать ран имею-с, так
не мне, на старости лет, подуськивать на бунты!
— Как!.. Позвольте, милостивый государь. Где? Когда я подуськивал его! — горячо сорвался с места Феликс Мартынович. — Я?.. Я, напротив, удерживал, отговаривал его, у меня есть свидетели, очевидцы… Я представлю доказательства!.. Я
не позволю никому оскорблять меня таким образом! Я
не могу допустить, чтобы так нагло клеветали на
мою благонамеренность!.. Это уже называется подкопами…
Впрочем, это только
мое личное мнение; может, кто и «подуськивал» его, я
не знаю.
— Господа!.. господа!.. вы слышали? — взволнованно забормотал потерявшийся учитель. — Я этого
не могу так оставить…
Мое имя…
моя честь… Я требую сатисфакции!.. Сатисфакции!
— Мы к вам от Подвиляньского, — тотчас же начал Ардальон,
не садясь по приглашению, но опираясь на свою дубину, — и предваряю, по весьма нелепому поручению, которому я, по
моим принципам, нисколько
не сочувствую, но
не отказался единственно из дружбы. Он вас вызывает на дуэль, а мы вот секунданты его.
— Э, Боже
мой! Да
не все ли равно? Ведь я ж говорю тебе, что ни на чем
не умею… Разве только «на кулачьях», как говорил Полояров, да и на тех
не пробовал.
—
Не стоит,
мой ангел, ей-Богу,
не стоит! — промолвил он с равнодушной гримасой; — ведь уж коли всю жизнь
не брал пистолета в руки, так с одного урока все равно
не научишься. Да и притом же… мне так сдается… что в человека целить совсем
не то, что в мишень, хоть бы этот человек был даже и Феликс Подвиляньский, а все-таки…
— Эка, о чем заботится… А мне и невдомек! Нет, ангел
мой, — вздохнул он, — писать мне
не к кому, завещать нечего… ведь я, что называется, «бедна, красна сирота, веселого живота»; плакать, стало быть, некому будет… А есть кое-какие должишки пустячные, рублей на сорок; там в бумажнике записано… счет есть. Ну, так ежели что, продай вот вещи да книги, да жалованья там есть еще за полмесяца, и буду я, значит, квит!
— Что это, сдачу хотите? (при этом следовал все тот же мило и грациозно-удивленный взгляд). Но у меня нет мелких; я
не имею сдачи, значит, уж надобно жертвовать все… Я вас буду очень, очень благодарить за это, от лица
моих милых бедных!
— Господи Боже
мой! — продолжал он, — двадцать лет знаю человека, встречаюсь каждый день, и все считал его русским, а он вдруг, на тебе, поляк оказывается! Вот уж
не ожидал-то! Ха-ха-ха! Ну, сюрприз! Точно что сюрприз вы мне сделали! А ведь я какое угодно пари стал бы держать, что славнобубенский стряпчий наш Матвей Осипыч — русак чистокровный!.. Ведь я даже думал, что он из поповичей!
Чуть что
не каждый день вдруг квартальный стал шататься да житье-бытье
мое поверять!
И вот все это, голубчик
мой, мучают меня все эти неотвязные мысли проклятые, и никакого я себе ответа найти
не могу!..
— Вот, батюшка
мой, — обратился майор к Устинову, когда кухарка вышла за дверь, — это вот тоже новости последнего времени. Прежде, бывало, идет куда, так непременно хоть скажется, а нынче — вздумала себе — хвать! оделась и шмыг за ворота! Случись что в доме, храни Бог, так куда и послать-то за ней,
не знаешь. И я же вот еще свободы ее при этом лишаю!
— Я Андрея Павлыча за шпиона
не почитаю и почитать
не буду, — решительно и твердо ответил он на это, — и знакомства с ним от каких-нибудь нелепых сплетен
не прерву. Вот тебе, Нюта,
мое слово!
— Матушка! — покачал головой майор, —
не Анцыфровым каким-нибудь дарить меня добрым именем, я его сам себе добыл; и
не им его вырывать от меня! А о себе ты и
не говори… Нюта, Нюточка! да неужто же ты
не видишь, голубка
моя, как люблю я тебя! — с глубокою нежностью протянул он к ней руки.
— Нюта, Нюта! — горько покачал он головою. — И это ты!.. это ты говоришь такие вещи!.. Да кто это вселил в тебя мысли-то такие?.. Боже
мой! Родительское чувство… отца вдруг с собакой… со псом приравняла!.. Да что ж это, ей-Богу!.. Нюта, это
не ты говоришь… это чудится мне только!.. Нюта! родная
моя!.. Поди ко мне.
— Ну, уж нет! Этого
не будет! — опять-таки решительным тоном возразил Петр Петрович. — Гостя, каков бы он ни был, в
моем доме оскорблять
не позволю, потому что он гость
мой.
— Шпионов
не бывало и бывать
не будет, — категорически ответил старик, поднявшись с места, — а Андрей Павлыч будет! И пока я жив, я никому
не позволю оскорбить его в
моем доме, и никто этого
не осмелится!
— А, когда так, — так хорошо же! — взвизгнула Анна Петровна, заливаясь гневными слезами. — Это деспотизм… это насилие… это самодурство, наконец!.. Этого я выносить
не стану!.. я
не в силах больше!.. Терпение
мое лопнуло, так и я
не хочу,
не хочу,
не хочу больше! — возвышала она голос. — Слышите ли,
не хочу, говорю я вам!.. После этого между нами все кончено! Прощайте, Петр Петрович!
Моя Нюточка, нет, нет, она этого
не сделает…
— Ах! да ведь сердце-то все
мое изныло!..
Не могу я так, — тоскливо перебил старик. — Уж хоть бы знать что-нибудь положительное! Ну, умерла она — ну, так бы, по крайней мере, и знал, что умерла; а бросила — так бросила!.. господь с нею!.. А то это неизвестное хуже всего! Ведь уж я измучился!
— Как, Боже
мой, где? У Ардальона Михайловича, — ответила она все с тою же деланою улыбкой. — Да чего ты такой странный, папахен? Ровно ничего такого особенного
не случилось, чтобы в священный ужас приходить! Повздорили мы с тобой вчера немножко, ну что же делать, всяко бывает! Вчера повздорили, а сегодня помиримся.
— Нюта! Голубушка! Что это ты над собою сделала? —
не выдержав наконец, зарыдал отец и припал на плечо дочери. — За что ты себя опозорила!.. Нюта… Нюта
моя!..
— Экая важность, что у него! — возразила девушка, успевшая уже оправиться и даже несколько успокоиться и облегчить себя тем, что отец так мягко встретил ее. — Что у него, что в другом месте, —
не все ли равно? А зачем притесняешь меня? Кабы ты больше уважал
мои человеческие права, я бы
не ушла от тебя. А ушедши, куда же мне было деваться? Конечно, к Полоярову, потому мы друзья с ним.
— Нюта
моя! Пощади ты
мою седую голову!
Не говори ты таких слов ужасных!
— А ты
не будешь притеснять меня?
Не станешь делать наперекор мне? — заторговалась вдруг она. В ней мигом проснулась капризно-своенравная, избалованная натура. — Я, пожалуй, вернусь, но только на вчерашних
моих условиях!
Не иначе!
— Папахен! — защебетала снова радостная девушка, — да что же ты
не сказал еще ни слова! Рад или
не рад? Я рада! Ведь говорю тебе, я люблю его! Ну, скажи же нам, скажи, как это в старых комедиях говорится: «дети
мои, будьте счастливы!» — с комическою важностью приподнялась она на цыпочки, расставляя руки в виде театрального благословения, и, наконец,
не выдержав, весело расхохоталась.
— Эх, милая
моя!.. радоваться-то особенно нечему! — сказал он. — Надо говорить правду:
не такого жениха я всегда мечтал тебе — извините, господин Полояров… Ну, да коли любишь, выходи, Господь с тобою! Из двух зол это, конечно, все ж таки меньшее… Одевайся, голубка! Прощайте, господин Полояров.