Неточные совпадения
А между тем к нему, точно так же, как и к Хвалынцеву, вздумали
было нахлынуть сивобородые ходоки за
мир, но генеральский адъютант увидел их
в окно
в то еще время, как они только на крыльцо взбирались, и не успев еще совершенно оправиться от невольного впечатления, какое произвел на него тысячеголосый крик толпы, приказал ординарцам гнать ходоков с крыльца, ни за что не допуская их до особы генерала.
Приговорены
были к наказанию и к ссылке
в Сибирь несколько десятков народу, вместе с зачинщиками,
в числе которых
были два старика, подносившие хлеб-соль, молодой парень, вытащенный вчера становым
в качестве зачинщика, и тот десяток мужиков, которые добровольно вышли вперед переговорщиками от
мира.
Воздав достодолжную дань поклонения артистам-любителям, автор
в заключение перешел к благотворительной цели спектакля «Теперь, — восклицал он, — благодаря прекрасному сердцу истинно-добродетельной женщины, благодаря самоотверженно-неусыпным трудам и заботам ее превосходительства, этой истинной матери и попечительницы наших бедных, не одну хижину бедняка посетит и озарит внезапная радость, не одна слеза неутешной вдовицы
будет отерта; не один убогий, дряхлый старец с сердечною благодарностью помянет достойное имя своей благотворительницы, не один отрок, призреваемый
в приюте, состоящем под покровительством ее превосходительства, супруги г-на начальника губернии, вздохнет из глубины своей невинной души и вознесет к небу кроткий взор с молитвенно-благодарственным гимном к Творцу
миров за ту, которая заменила ему, этому сирому отроку, нежное лоно родной матери.
— Оставь, пожалуйста, нежности, папахен! — мимоходом махнула она рукой. — Я тебе повторяю, если хочешь жить со мной
в мире, то чтобы
в доме у нас не
было больше Устинова, а если он еще раз придет, то я наделаю ему таких дерзостей, каких он еще ни от кого не кушал.
Хвалынцев стал бывать у них ежедневно. Весь молодой, внутренний
мир его,
в первые дни, так всецело наполнился этим присутствием, этой близостью любимой девушки, что он решительно позабыл все остальное на свете — и университет, и студентов, и общее дело, и науку, о которой еще так ретиво мечтал какую-нибудь неделю тому назад. Для него, на первых порах, перестало
быть интересным или, просто сказать, совсем перестало существовать все, что не она.
Но этот гнет не казался ему тягостным: он не хотел освободиться из-под него; напротив, его манило отдаться течению всех этих странных обстоятельств, проникнуть далее и далее
в глубь и сущность дела, увидеть, понять, разгадать, чтó это за
мир и чтó за сила, и,
быть может, сознательно отдаться ей…
Хвалынцеву
было теперь все равно где ни провести вечер, и он согласился тем охотнее, что ему еще с обеда у Колтышко почему-то казалось, будто Чарыковский непременно должен
быть посвящен
в тайны Лесницкого и Свитки, а теперь — почем знать — может, чрез это новое знакомство, пред его пытливо-любопытными глазами приподнимается еще более край той непроницаемой завесы, за которой кроется эта таинственная «сила» с ее заманчивым, интересным
миром, а к этому
миру, после стольких бесед с Цезариной и после всего, что довелось ему перечитать за несколько дней своего заточения и над чем
было уже столько передумано, он, почти незаметно для самого себя, начинал чувствовать какое-то симпатическое и словно бы инстинктивное влечение.
Все общество,
в разных углах комнат, разбивалось на кружки, и
в каждом кружке шли очень оживленные разговоры; толковали о разных современных вопросах, о политике, об интересах и новостях дня, передавали разные известия, сплетни и анекдоты из правительственного, военного и административного
мира, обсуждали разные проекты образования, разбирали вопросы истории, права и даже метафизики, и все эти разнородные темы обобщались одним главным мотивом, который
в тех или других вариациях проходил во всех кружках и сквозь все темы, и этим главным мотивом
были Польша и революция — революция польская, русская, общеевропейская и, наконец, даже общечеловеческая.
Слов у него не
было, но глаза говорили лучше слов, и Цезарина поняла, что это такая минута
в нравственной жизни его внутреннего
мира, которой нельзя дать пройти бесплодно.
То же
было и с Татьяной, задавшись раз исканием дела, она не покинула своей задачи; напротив, с наплывом этого тихого
мира и покоя душевного,
в ней стала все громче и сильнее говорить потребность какого-нибудь живого, плодотворного дела.
Ему хотелось, чтоб люди жили
в великолепных алюминиевых фаланстерах, пред которыми казались бы жалки и ничтожны дворцы сильных
мира сего, чтобы всякий труд исполнялся не иначе, как с веселой песней и пляской, чтобы каждый человек имел
в день три фунта мяса к обеду, а между тем сам Лука зачастую не имел куда голову приклонить, спал на бульваре, ходил работать на биржу, когда не
было в виду ничего лучшего, и иногда сидел без обеда.
Моисей же Фрумкин
был великий практик
в делах
мира сего и обладал чисто иудейской увертливой и находчивой сметкой.
Доказательства этому пан Духинский находил между прочим и
в том, что наши женщины отличаются маленькой ножкой — явный признак сродства с китаянками и что москали вовсе не подвержены ревматизму, который будто бы
есть специальная болезнь цивилизованной Западной Европы; мы же до того монголы, что не можем даже чувствовать ревматической ломоты, и что, стало
быть,
в видах охранения цивилизованного
мира надо восстановить на месте нынешней России старую Польшу, а москалей прогнать за Урал
в среднеазиатские степи.
И
в сколь многих из этих писаний каждому свежему чутью слышался поддельный неискренний тон сочувствия и приторная лесть новому идолу! Прежде, бывало, курили сильным и высоким
мира; ныне — «молодому поколению». Мы только переметши ярлычки на кумирах, а сущность осталась та же: мы поклонялись силе, разумной или нет — это все равно:
была бы только сила!
Но насколько пан Слопчицький
в действительности имел прав на графский титул, этого не разрешила бы ни одна герольдия
в мире. Вообще, он
был граф самого сомнительного качества, — более для виду, и едва ли не сам себе доставил графскую корону.
Быть может, ни раньше, ни позже, а именно
в эту самую глубоко-скорбную минуту свершился тот нравственный кризис, тот благодетельный перелом
в тифозной горячке общественного организма того времени, который потом с такою мощью и достоинством сказался на весь
мир одним годом позднее.
«Надо бы только как ни на
есть выйти из этой лжи, из этого гнусного, фальшивого положения», — думал себе Бейгуш
в минуты своих мечтаний, — «а там… там
будет и
мир, и покой, и счастье…»
С этой минуты
мир с «кружком»
был восстановлен; но далеко еще не
было такого же
мира с самим собою
в наболевшей душе Бейгуша.
В течение последнего вечера Бейгуш несколько раз пытался высказать Сусанне правду о ее деньгах, и все-таки сил не хватало. Жалко и больно
было, пока сам еще здесь налицо, хоть на мгновенье помутить счастливое чувство
мира и покоя, чувство ее безграничной веры
в его нравственную личность.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду
в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет
мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
И так они старели оба. // И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, // И новый он приял венец. // Он умер
в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он
был простой и добрый барин, // И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем сим вкушает
мир.
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще
в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё
было ново; // Он охладительное слово //
В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит
мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не
в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство //
В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может
быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет
в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Быть может, он для блага
мира // Иль хоть для славы
был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон //
В веках поднять могла. Поэта, //
Быть может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, //
Быть может, унесла с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.