Неточные совпадения
На этот раз она очень холодно отвечала на мои ласки. В глазах ее
не было прежней взаимности, и, улучив удобную минутку, она попыталась ускользнуть.
Меня охватил гнев. Ее поведение казалось
мне верхом неблагодарности, и, кроме того,
мне страстно
хотелось вернуть наши прежние дружеские отношения. Вдруг в уме мелькнула дикая мысль, что она любила
меня, пока ей было больно, а
мне ее жалко…
Я схватил ее за хвост и перекинул себе через плечо.
Я сразу заметил его среди остальных учеников, и понемногу мы сблизились, как сближаются школьники: то есть оказывали друг другу мелкие услуги, делились перьями и карандашами, в свободные часы уединялись от товарищей, ходили вдвоем и говорили о многом, о чем
не хотелось говорить с другими.
Мне этого
не хотелось. Идти — это
мне нравилось, но
я все-таки знал, что надо вернуться домой, к матери, отцу, братьям и сестрам.
Отца мы застали живым. Когда мы здоровались с ним, он
не мог говорить и только смотрел глазами, в которых виднелись страдание и нежность.
Мне хотелось чем-нибудь выразить ему, как глубоко
я люблю его за всю его жизнь и как чувствую его горе. Поэтому, когда все вышли,
я подошел к его постели, взял его руку и прильнул к ней губами, глядя в его лицо. Губы его зашевелились, он что-то хотел сказать.
Я наклонился к нему и услышал два слова...
Теперь толпы
не было, и фигура гимназиста на коленях выделялась яснее. На
меня обратили внимание евреи — факторы, прохожие, чиновники, шедшие в казначейство… Вдали на деревянных тротуарах мелькали синие гимназические мундиры.
Мне хотелось, чтобы
меня не заметили…
В это время
мне довелось быть в одном из городов нашего юга, и здесь
я услышал знакомую фамилию. Балмашевский был в этом городе директором гимназии. У
меня сразу ожили воспоминания о нашем с Гаврилой посягательстве на права государственного совета, о симпатичном вмешательстве Балмашевского, и
мне захотелось повидать его. Но мои знакомые, которым
я рассказал об этом эпизоде, выражали сомнение: «Нет,
не может быть! Это, наверное, другой!»
Писарева
я тогда еще
не читал, о Дарвине у
меня почти только и было воспоминание из разговоров отца: старый чудак, которому почему-то
хочется доказать, что человек произошел от обезьяны.
Спать под деревом
мне совсем
не хотелось.
Я опять ринулся, как сумасшедший, с холма и понесся к гимназии, откуда один за другим выходили отэкзаменовавшиеся товарищи. По «закону божию», да еще на последнем экзамене, «резать» было
не принято. Выдерживали все, и городишко, казалось, был заполнен нашей опьяняющей радостью. Свобода! Свобода!
С Бродским мы никогда уже
не встречались. Жизнь развела нас далеко, и теперь, когда передо
мной так ярко встал его милый образ, когда так
хотелось бы опять пожать его сильную добрую руку, его давно уже нет на свете… Жизнь полна встреч и разлук, и как часто приходится поздно жалеть о невозможности сделать то, о чем как-то забывалось в свое время…
— Н — нет, — ответил
я.
Мне самому так
хотелось найти свою незнакомку, что
я бы с удовольствием пошел на некоторые уступки… Но…
я бы
не мог объяснить, что именно тут другое: другое было ощущение, которым был обвеян мой сон. Здесь его
не было, и в душе подымался укор против всякого компромисса. —
Не то! — сказал
я со вздохом.
А мне одно нужно: покой! И доктор говорит, что я нервная, что меня надо беречь, не раздражать, и слава Богу, что он натвердил это бабушке: меня оставляют в покое.
Мне не хотелось бы выходить из моего круга, который я очертила около себя: никто не переходит за эту черту, я так поставила себя, и в этом весь мой покой, все мое счастие.
Неточные совпадения
Хлестаков. Нет, нет,
не отговаривайтесь!
Мне хочется узнать непременно ваш вкус.
Хлестаков. Нет,
мне хотелось бы знать, отчего вы никуда
не шли?
Хлестаков. Да что ж жаловаться? Посуди сам, любезный, как же? ведь
мне нужно есть. Этак могу
я совсем отощать.
Мне очень есть
хочется;
я не шутя это говорю.
Пришел солдат с медалями, // Чуть жив, а выпить
хочется: // —
Я счастлив! — говорит. // «Ну, открывай, старинушка, // В чем счастие солдатское? // Да
не таись, смотри!» // — А в том, во-первых, счастие, // Что в двадцати сражениях //
Я был, а
не убит! // А во-вторых, важней того, //
Я и во время мирное // Ходил ни сыт ни голоден, // А смерти
не дался! // А в-третьих — за провинности, // Великие и малые, // Нещадно бит
я палками, // А хоть пощупай — жив!
— Уж как
мне этого Бонапарта
захотелось! — говаривала она Беневоленскому, — кажется, ничего бы
не пожалела, только бы глазком на него взглянуть!