Неточные совпадения
— Ах, как
мне хотелось тебя видеть! — продолжала она, подавив свои слезы. — Как ты похудел, какой ты больной, бледный; ты в самом деле был нездоров, Ваня? Что ж
я, и
не спрошу! Все о себе говорю; ну, как же теперь твои дела с журналистами? Что твой новый роман, подвигается ли?
Завтра
я опять к княгине, но отец все-таки благороднейший человек —
не думайте чего-нибудь, и хоть отдаляет
меня от тебя, Наташа, но это потому, что он ослеплен, потому что ему миллионов Катиных
хочется, а у тебя их нет; и хочет он их для одного
меня, и только по незнанию несправедлив к тебе.
Она
не отвечала, губы ее вздрагивали. Кажется, ей
хотелось что-то сказать
мне; но она скрепилась и смолчала.
Я встал, чтоб идти к Наташе. В этот раз
я оставил Елене ключ, прося ее, если кто придет и будет стучаться, окликнуть и спросить: кто такой?
Я совершенно был уверен, что с Наташей случилось что-нибудь очень нехорошее, а что она до времени таит от
меня, как это и
не раз бывало между нами. Во всяком случае,
я решился зайти к ней только на одну минутку, иначе
я мог раздражить ее моею назойливостью.
— О мамаше… о Бубновой… о дедушке. Он сидел часа два. Нелли как будто
не хотелось рассказывать, об чем они говорили.
Я не расспрашивал, надеясь узнать все от Маслобоева.
Мне показалось только, что Маслобоев нарочно заходил без
меня, чтоб застать Нелли одну. «Для чего ему это?» — подумал
я.
— Знаешь что? Ему ужасно
хочется уйти от
меня, — шепнула
мне наскоро Наташа, когда он вышел на минуту что-то сказать Мавре, — да и боится. А
я сама боюсь ему сказать, чтоб он уходил, потому что он тогда, пожалуй, нарочно
не уйдет, а пуще всего боюсь, что он соскучится и за это совсем охладеет ко
мне! Как сделать?
— Ах, Алеша, какой ты… мы сейчас, — отвечала Катя. — Нам ведь так много надо переговорить вместе, Иван Петрович, что
не знаю, с чего и начать. Мы очень поздно знакомимся; надо бы раньше, хоть
я вас и давным-давно знаю. И так
мне хотелось вас видеть.
Я даже думала вам письмо написать…
— Ну да; что ж тут удивительного? Иван Петрович знает. Она все требует, чтоб
я с ней был. Она хоть и
не требует этого, но видно, что ей этого
хочется.
Нечего было тут прибавлять.
Я молчал, и
мне самому
хотелось заплакать, смотря на нее, так, от любви какой-то. Что за милый был это ребенок!
Я уж
не спрашивал ее, почему она считает себя способною сделать счастье Алеши.
—
Я ведь знаю очень хорошо, — прибавила она, — князю
хочется моих денег. Про
меня они думают, что
я совершенный ребенок, и даже
мне прямо это говорят.
Я же
не думаю этого.
Я уж
не ребенок. Странные они люди: сами ведь они точно дети; ну, из чего хлопочут?
Мне хотелось сказать: иначе ни за что бы
не остался с вами, но
я не сказал и перевернул по-другому,
не из боязни, а из проклятой моей слабости и деликатности.
Ведь вы сообразите только, что если
не будет того, что
мне хочется, то все мое вдохновение пройдет, пропадет, улетучится, и вы ничего
не услышите; ну, а ведь вы здесь единственно для того, чтоб что-нибудь услышать.
— Да высказывать-то нечего.
Мне именно
хотелось знать, что бы вы сказали, если б вам кто-нибудь из друзей ваших, желающий вам основательного, истинного счастья,
не эфемерного какого-нибудь, предложил девушку, молоденькую, хорошенькую, но… уже кое-что испытавшую;
я говорю аллегорически, но вы
меня понимаете, ну, вроде Натальи Николаевны, разумеется, с приличным вознаграждением… (Заметьте,
я говорю о постороннем, а
не о нашемделе); ну, что бы вы сказали?
— Вы откровенны. Ну, да что же делать, если самого
меня мучат! Глупо и
я откровенен, но уж таков мой характер. Впрочем,
мне хочется рассказать кой-какие черты из моей жизни. Вы
меня поймете лучше, и это будет очень любопытно. Да,
я действительно, может быть, сегодня похож на полишинеля; а ведь полишинель откровенен,
не правда ли?
Я чувствую, что
я отвлекусь от рассказа, но в эту минуту
мне хочется думать об одной только Нелли. Странно: теперь, когда
я лежу на больничной койке один, оставленный всеми, кого
я так много и сильно любил, — теперь иногда одна какая-нибудь мелкая черта из того времени, тогда часто для
меня не приметная и скоро забываемая, вдруг приходя на память, внезапно получает в моем уме совершенно другое значение, цельное и объясняющее
мне теперь то, чего
я даже до сих пор
не умел понять.
— И
не пожалела ты его, Нелли! — вскричал
я, когда мы остались одни, — и
не стыдно,
не стыдно тебе! Нет, ты
не добрая, ты и вправду злая! — и как был без шляпы, так и побежал
я вслед за стариком.
Мне хотелось проводить его до ворот и хоть два слова сказать ему в утешение. Сбегая с лестницы,
я как будто еще видел перед собой лицо Нелли, страшно побледневшее от моих упреков.
— Кончено дело! — вскричал он, — все недоумения разрешены. От вас
я прямо пошел к Наташе:
я был расстроен,
я не мог быть без нее. Войдя,
я упал перед ней на колени и целовал ее ноги:
мне это нужно было,
мне хотелось этого; без этого
я бы умер с тоски. Она молча обняла
меня и заплакала. Тут
я прямо ей сказал, что Катю люблю больше ее…
Я видел, что Николаю Сергеичу
хотелось было что-то сказать, возразить, сказать, например, что старик за дело
не принял дочь, но он поглядел на нас и смолчал.