Неточные совпадения
И он
прав: ничего нет глупее, как называться Долгоруким, не будучи князем. Эту глупость
я таскаю на себе без вины. Впоследствии, когда
я стал уже очень сердиться, то на вопрос: ты князь? всегда отвечал...
Я слышал, что с дворовыми девушками это иногда случалось во времена крепостного
права, да еще с самыми честными.
Я это понимаю, и подлец тот, который объяснит это лишь одним только крепостным
правом и «приниженностью»!
Но имел ли он
право смотреть таким образом — вот что
меня волновало!
Появившись, она проводила со
мною весь тот день, ревизовала мое белье, платье, разъезжала со
мной на Кузнецкий и в город, покупала
мне необходимые вещи, устроивала, одним словом, все мое приданое до последнего сундучка и перочинного ножика; при этом все время шипела на
меня, бранила
меня, корила
меня, экзаменовала
меня, представляла
мне в пример других фантастических каких-то мальчиков, ее знакомых и родственников, которые будто бы все были лучше
меня, и,
право, даже щипала
меня, а толкала положительно, даже несколько раз, и больно.
Всякий из мужчин знает
правую сторону, сойдутся и разойдутся, он вправо и
я вправо.
Я готов уступить, как созданью слабейшему, но почему тут
право, почему она так уверена, что
я это обязан, — вот что оскорбительно!
Вы плюнули на
меня, а
я торжествую; если бы вы в самом деле плюнули
мне в лицо настоящим плевком, то,
право,
я, может быть, не рассердился, потому что вы — моя жертва, моя, а не его.
Я подступил: вещь на вид изящная, но в костяной резьбе, в одном месте, был изъян.
Я только один и подошел смотреть, все молчали; конкурентов не было.
Я бы мог отстегнуть застежки и вынуть альбом из футляра, чтоб осмотреть вещь, но
правом моим не воспользовался и только махнул дрожащей рукой: «дескать, все равно».
— По-моему, всякий имеет
право иметь свои чувства… если по убеждению… с тем, чтоб уж никто его не укорял за них, — обратился
я к Васину. Хоть
я проговорил и бойко, но точно не
я, а во рту точно чужой язык шевелился.
— Если б у
меня был револьвер,
я бы прятал его куда-нибудь под замок. Знаете, ей-Богу, соблазнительно!
Я, может быть, и не верю в эпидемию самоубийств, но если торчит вот это перед глазами —
право, есть минуты, что и соблазнит.
Нет, не незаконнорожденность, которою так дразнили
меня у Тушара, не детские грустные годы, не месть и не
право протеста явились началом моей «идеи»; вина всему — один мой характер.
Лиза очень недоверчиво на
меня посмотрела и
права была.
— А ведь действительно, Татьяна Павловна сказала
мне новое, — твердо обернулся
я наконец к Версилову, — ведь действительно
я настолько лакей, что никак не могу удовлетвориться только тем, что Версилов не отдал
меня в сапожники; даже «
права» не умилили
меня, а подавай, дескать,
мне всего Версилова, подавай
мне отца… вот чего потребовал — как же не лакей?
— Друг мой,
я с тобой согласен во всем вперед; кстати, ты о плече слышал от
меня же, а стало быть, в сию минуту употребляешь во зло мое же простодушие и мою же доверчивость; но согласись, что это плечо,
право, было не так дурно, как оно кажется с первого взгляда, особенно для того времени; мы ведь только тогда начинали.
Я, конечно, ломался, но
я ведь тогда еще не знал, что ломаюсь. Разве ты, например, никогда не ломаешься в практических случаях?
Представь себе,
мне вообразилось, что он
меня боится, то есть моего крепостного
права, и, помню,
я всеми силами старался его ободрить;
я его уговаривал, ничего не опасаясь, высказать все его желания, и даже со всевозможною критикой.
Короче,
я объяснил ему кратко и ясно, что, кроме него, у
меня в Петербурге нет решительно никого, кого бы
я мог послать, ввиду чрезвычайного дела чести, вместо секунданта; что он старый товарищ и отказаться поэтому даже не имеет и
права, а что вызвать
я желаю гвардии поручика князя Сокольского за то, что, год с лишком назад, он, в Эмсе, дал отцу моему, Версилову, пощечину.
—
Я тоже джентльмен по развитию,
я имею
права,
я ровня… напротив, это он неровня.
Но чтобы наказать себя еще больше, доскажу его вполне. Разглядев, что Ефим надо
мной насмехается,
я позволил себе толкнуть его в плечо
правой рукой, или, лучше сказать,
правым кулаком. Тогда он взял
меня за плечи, обернул лицом в поле и — доказал
мне на деле, что он действительно сильнее всех у нас в гимназии.
Пусть Ефим, даже и в сущности дела, был
правее меня, а
я глупее всего глупого и лишь ломался, но все же в самой глубине дела лежала такая точка, стоя на которой, был
прав и
я, что-то такое было и у
меня справедливого и, главное, чего они никогда не могли понять.
«Покажи
мне свою комнату, и
я узнаю твой характер» —
право, можно бы так сказать.
Он обмерил
меня взглядом, не поклонившись впрочем, поставил свою шляпу-цилиндр на стол перед диваном, стол властно отодвинул ногой и не то что сел, а прямо развалился на диван, на котором
я не посмел сесть, так что тот затрещал, свесил ноги и, высоко подняв
правый носок своего лакированного сапога, стал им любоваться.
— Да почему же, почему же? А ведь, пожалуй, что и можно бы у него справиться! Этот немец, Крафт, не болтун и,
я помню, пречестный —
право, расспросить бы его! Только его, кажется, теперь в Петербурге нет…
— Если он
прав, то
я буду виноват, вот и все, а вас
я не меньше люблю. Отчего ты так покраснела, сестра? Ну вот еще пуще теперь! Ну хорошо, а все-таки
я этого князька на дуэль вызову за пощечину Версилову в Эмсе. Если Версилов был
прав с Ахмаковой, так тем паче.
Мне действительно захотелось было сказать что-нибудь позлее, в отместку за Крафта;
я и сказал как удалось; но любопытно, что он принял было сначала мою мысль о том, что «остались такие, как мы», за серьезную. Но так или нет, а все-таки он во всем был
правее меня, даже в чувствах. Сознался
я в этом без всякого неудовольствия, но решительно почувствовал, что не люблю его.
Только
я это сказала — взвизгнула она, топнула: «Подлых, говорит, вы чувств женщина, старого вы, говорит, воспитания на крепостном
праве!»…
Она так вся и засияла, поцеловала
меня и перекрестила три раза
правой рукой.
— Да? Так
я и подумал. Вообразите же, то дело, про которое давеча здесь говорил Версилов, — что помешало ему вчера вечером прийти сюда убедить эту девушку, — это дело вышло именно через это письмо. Версилов прямо, вчера же вечером, отправился к адвокату князя Сокольского, передал ему это письмо и отказался от всего выигранного им наследства. В настоящую минуту этот отказ уже облечен в законную форму. Версилов не дарит, но признает в этом акте полное
право князей.
— Mon cher, не кричи, это все так, и ты, пожалуй,
прав, с твоей точки. Кстати, друг мой, что это случилось с тобой прошлый раз при Катерине Николаевне? Ты качался…
я думал, ты упадешь, и хотел броситься тебя поддержать.
О таких, как Дергачев,
я вырвал у него раз заметку, «что они ниже всякой критики», но в то же время он странно прибавил, что «оставляет за собою
право не придавать своему мнению никакого значения».
— Друг мой,
я согласен, что это было бы глуповато, но тут не моя вина; а так как при мироздании со
мной не справлялись, то
я и оставлю за собою
право иметь на этот счет свое мнение.
—
Право, не знаю, как вам ответить на это, мой милый князь, — тонко усмехнулся Версилов. — Если
я признаюсь вам, что и сам не умею ответить, то это будет вернее. Великая мысль — это чаще всего чувство, которое слишком иногда подолгу остается без определения. Знаю только, что это всегда было то, из чего истекала живая жизнь, то есть не умственная и не сочиненная, а, напротив, нескучная и веселая; так что высшая идея, из которой она истекает, решительно необходима, к всеобщей досаде разумеется.
— Развить? — сказал он, — нет, уж лучше не развивать, и к тому же страсть моя — говорить без развития.
Право, так. И вот еще странность: случись, что
я начну развивать мысль, в которую верую, и почти всегда так выходит, что в конце изложения
я сам перестаю веровать в излагаемое; боюсь подвергнуться и теперь. До свидания, дорогой князь: у вас
я всегда непростительно разболтаюсь.
— Пожалуйста, без театральных жестов — сделайте одолжение.
Я знаю, что то, что
я делаю, — подло, что
я — мот, игрок, может быть, вор… да, вор, потому что
я проигрываю деньги семейства, но
я вовсе не хочу надо
мной судей. Не хочу и не допускаю.
Я — сам себе суд. И к чему двусмысленности? Если он
мне хотел высказать, то и говори прямо, а не пророчь сумбур туманный. Но, чтоб сказать это
мне, надо
право иметь, надо самому быть честным…
—
Мне,
право, некогда, Аркадий Макарович,
я сейчас еду.
— И, наконец,
я,
право, не знаю окончательно, эти триста…
— Слушайте, вы… негодный вы человек! — сказал
я решительно. — Если
я здесь сижу и слушаю и допускаю говорить о таких лицах… и даже сам отвечаю, то вовсе не потому, что допускаю вам это
право.
Я просто вижу какую-то подлость… И, во-первых, какие надежды может иметь князь на Катерину Николаевну?
Сидя у ней,
мне казалось как-то совсем и немыслимым заговорить про это, и,
право, глядя на нее,
мне приходила иногда в голову нелепая мысль: что она, может быть, и не знает совсем про это родство, — до того она так держала себя со
мной.
—
Я теперь здесь сижу и спрашиваю себя: почему
мне всегда приятнее вас находить за книгой, чем за рукодельем? Нет,
право, рукоделье к вам почему-то нейдет. В этом смысле
я в Андрея Петровича.
—
Я пуще всего рад тому, Лиза, что на этот раз встречаю тебя смеющуюся, — сказал
я. — Верите ли, Анна Андреевна, в последние дни она каждый раз встречала
меня каким-то странным взглядом, а во взгляде как бы вопросом: «Что, не узнал ли чего? Все ли благополучно?»
Право, с нею что-то в этом роде.
— И лень, и претит. Одна умная женщина
мне сказала однажды, что
я не имею
права других судить потому, что «страдать не умею», а чтобы стать судьей других, надо выстрадать себе
право на суд. Немного высокопарно, но в применении ко
мне, может, и правда, так что
я даже с охотой покорился суждению.
— Нет, позвольте, — лез
я с экспансивностями, — что значит «выстрадать
право на суд»? Кто честен, тот и судья — вот моя мысль.
— Ты раскаиваешься? Это хорошо, — ответил он, цедя слова, —
я и всегда подозревал, что у тебя игра — не главное дело, а лишь вре-мен-ное уклонение… Ты
прав, мой друг, игра — свинство, и к тому же можно проиграться.
— И только обманули
меня тогда и еще пуще замутили чистый источник в душе моей! Да,
я — жалкий подросток и сам не знаю поминутно, что зло, что добро. Покажи вы
мне тогда хоть капельку дороги, и
я бы догадался и тотчас вскочил на
правый путь. Но вы только
меня тогда разозлили.
—
Я это знаю от нее же, мой друг. Да, она — премилая и умная. Mais brisons-là, mon cher.
Мне сегодня как-то до странности гадко — хандра, что ли? Приписываю геморрою. Что дома? Ничего? Ты там, разумеется, примирился и были объятия? Cela va sanà dire. [Это само собой разумеется (франц.).] Грустно как-то к ним иногда бывает возвращаться, даже после самой скверной прогулки.
Право, иной раз лишний крюк по дождю сделаю, чтоб только подольше не возвращаться в эти недра… И скучища же, скучища, о Боже!
— О, по крайней мере
я с ним вчера расплатился, и хоть это с сердца долой! Лиза, знает мама? Да как не знать: вчера-то, вчера-то она поднялась на
меня!.. Ах, Лиза! Да неужто ты решительно во всем себя считаешь
правой, так-таки ни капли не винишь себя?
Я не знаю, как это судят по-теперешнему и каких ты мыслей, то есть насчет
меня, мамы, брата, отца… Знает Версилов?
Я сижу скорчившись, еле живой, окоченев в моей шубе, а кто-то стоит надо
мной, будит
меня, громко ругая и больно ударяя
меня в бок носком
правой ноги.
— Нет, ничего.
Я сам увижусь.
Мне жаль Лизу. И что может посоветовать ей Макар Иванович? Он сам ничего не смыслит ни в людях, ни в жизни. Вот что еще, мой милый (он
меня давно не называл «мой милый»), тут есть тоже… некоторые молодые люди… из которых один твой бывший товарищ, Ламберт…
Мне кажется, все это — большие мерзавцы…
Я только, чтоб предупредить тебя… Впрочем, конечно, все это твое дело, и
я понимаю, что не имею
права…
— Ты
прав, но ни слова более, умоляю тебя! — проговорил он и вышел от
меня. Таким образом, мы нечаянно и капельку объяснились. Но он только прибавил к моему волнению перед новым завтрашним шагом в жизни, так что
я всю ночь спал, беспрерывно просыпаясь; но
мне было хорошо.
Я обошелся сухо и прямо прошел к себе, но он последовал за
мной, и хоть не смел расспрашивать, но любопытство так и сияло в глазах его, притом смотрел как уже имеющий даже какое-то
право быть любопытным.