Неточные совпадения
Я с грустью перечитывал эти слова.
Мне было шестнадцать лет, но
я уже знал, как больно жалит пчела — Грусть. Надпись в особенности терзала тем, что недавно парни с «Мелузины», напоив
меня особым коктейлем, испортили
мне кожу на
правой руке, выколов татуировку в виде трех слов: «
Я все знаю». Они высмеяли
меня за то, что
я читал книги, — прочел много книг и мог ответить на такие вопросы, какие им никогда не приходили в голову.
Заключение этой речи восстановило
меня в
правах, а то
я уже начинал думать, что из
меня будут, как из глины, лепить, что им вздумается. Оба мои пестуна сели и стали смотреть, как
я обнажаюсь. Растерянный,
я забыл о подлой татуировке и, сняв рубашку, только успел заметить, что Том, согнув голову вбок, трудится над чем-то очень внимательно.
И произошло, — ну, не
прав ли
я был в самых сумасбродных соображениях своих? — произошло то, что должно было произойти здесь.
Он стоял, упираясь пальцами левой руки в стену и смотря прямо перед собой, изредка взглядывая на женщину совершенно больными глазами.
Правую руку он держал приподнято, поводя ею в такт слов. Дигэ, меньше его ростом, слушала, слегка отвернув наклоненную голову с печальным выражением лица, и была очень хороша теперь, — лучше, чем
я видел ее в первый раз; было в ее чертах человеческое и простое, но как бы обязательное, из вежливости или расчета.
Как скоро
я убедился, они вошли не в проход, а в круглую комнату;
правая часть ее была от
меня скрыта, — по той косой линии направления, как
я смотрел, но левая сторона и центр, где остановились эти два человека, предстали недалеко от
меня, так что
я мог слышать весь разговор.
Теперь
я видел, что был
прав, пустившись делать открытия.
— О,
я не понимаю вас, — сказал
я, не отрываясь от его сжатого, как тиски, рта, надменного и снисходительного, от серых резких глаз под суровым лбом. — Но
мне,
право, все равно, если это вам нужно.
Момент был таков, что сблизил нас общим возбуждением, и
я чувствовал, что имею теперь
право кое-что знать. То же, должно быть, признавал и Дюрок, потому что просто сказал
мне как равному...
При мысли, что Дюрок прикладывает руку к ее груди, у
меня самого сильно забилось сердце. Вся история, отдельные черты которой постепенно
я узнавал, как бы складывалась на моих глазах из утреннего блеска и ночных тревог, без конца и начала, одной смутной сценой. Впоследствии
я узнал женщин и уразумел, что девушка семнадцати лет так же хорошо разбирается в обстоятельствах, поступках людей, как лошадь в арифметике. Теперь же
я думал, что если она так сильно противится и огорчена, то, вероятно,
права.
Сознавая, что он
прав,
я мог только покраснеть.
— Поп, — сказал
я, не обращая внимания на его рассеянную шутливость, — дорогой Поп,
я знаю, что спрашиваю глупо, но… но…
я имею
право.
Я думаю так. Успокойте
меня и скажите: что с Молли?
Если была очень велика первая зала, то эту
я могу назвать по
праву — громадной.
— Ты сядешь рядом со
мной, — сказал он, — поэтому сядь на то место, которое будет от
меня слева, — сказав это, он немедленно удалился, и в скором времени, когда большинство уселось,
я занял кресло перед столом, имея по
правую руку Дюрока, а по левую — высокую, тощую, как жердь, даму лет сорока с лицом рыжего худого мужчины и такими длинными ногтями мизинцев, что,
я думаю, она могла смело обходиться без вилки.
Неточные совпадения
Стихи на случай сохранились; //
Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий
мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды;
прав судьбы закон. // Паду ли
я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и тьмы приход!
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски.
Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! //
Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной,
я сказал. //
Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы,
право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, // По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы на аршин загрязнут, // Лишь на ходулях пешеход // По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.
«Куда? Уж эти
мне поэты!» // — Прощай, Онегин,
мне пора. // «
Я не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот это чудно. // Помилуй! и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (слушай,
прав ли
я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай…
право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл
меня…» — // «Кому же, милая моя? //
Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда
мне их и перечесть». —