Неточные совпадения
Я почти оправился, но испытывал реакцию, вызванную перерывом в движении, и нашел совет Филатра полезным; поэтому по выходе из госпиталя
я поселился в квартире
правого углового дома улицы Амилего, одной из красивейших улиц Лисса. Дом стоял в нижнем конце улицы, близ гавани, за доком, — место корабельного хлама и тишины, нарушаемой не слишком назойливо смягченным, по расстоянию, зыком портового дня.
Он только что кончил зевать. Его левая рука была засунута в карман брюк, а
правая, отгоняя сон, прошлась по глазам и опустилась, потирая большим пальцем концы других. Это был высокий, плечистый человек, выше
меня, с наклоном вперед. Хотя его опущенные веки играли в невозмутимость, под ними светилось плохо скрытое удовольствие — ожидание моего смущения. Но
я не был ни смущен, ни сбит и взглянул ему прямо в глаза.
Я поклонился.
Не зная еще, как взяться за это,
я подошел к судну и увидел, что Браун
прав: на палубе виднелись матросы. Но это не был отборный, красивый народ хорошо поставленных корабельных хозяйств. По-видимому, Гез взял первых попавшихся под руку.
Неоспоримо хозяйские
права Геза начали
меня смущать; вздумай он категорически заявить их,
я, по всей вероятности, счел бы нужным извиниться за свое вторжение, замаскированное мнимыми
правами Брауна.
Гез был в смокинге. Его безукоризненной, в смысле костюма, внешности дико противоречила пьяная судорога лица. Он был тяжело, головокружительно пьян. Подойдя так близко, что
я, встав, отодвинулся, опасаясь неустойчивости его тела, Гез оперся
правой рукой о стол, а левой подбоченился. Он нервно дышал, стараясь стоять прямо, и сохранял равновесие при качке тем, что сгибал и распрямлял колено. На мою занятость письмом Гез даже не обратил внимания.
Она была на воде, невдалеке, с
правой стороны, и ее медленно относило волной. Она отступала, полуоборотясь ко
мне, и, приподняв руку, всматривалась, как если бы уходила от постели уснувшего человека, опасаясь разбудить его неосторожным движением. Видя, что
я смотрю, она кивнула и улыбнулась.
Тоббоган встретил
меня немного сухо, но, так как о происшествии с картами все молчаливо условились не поднимать разговора, то скоро отошел; лишь иногда взглядывал на
меня задумчиво, как бы говоря: «Она
права, но от денег трудно отказаться, черт побери».
Я двинулся наконец по длинной улице в
правом углу площади и попал так удачно, что иногда должен был останавливаться, чтобы пропустить процессию всадников — каких-нибудь средневековых бандитов в латах или чертей в красных трико, восседающих на мулах, украшенных бубенчиками и лентами.
С
правой стороны от стола и памятника движение развивалось меньше, так как по этой стороне две улицы были преграждены рогатками ради единства направления экипажей, отчего езда могла происходить через одну сторону площади, сламываясь на ней прямым углом, но не скрещиваясь, во избежание столкновений. С этой стороны
я и обошел статую.
Я говорю о барышне, которая сидит здесь. Она отказалась войти и сообщила, что приехала уговориться о месте для переговоров; каких — не имею
права сказать.
— «Бегущая по волнам», — ответил
я, — едва ли может быть передана вам в ближайшее время, так как, вероятно, произойдет допрос остальной команды, Синкрайта и судно не будет выпущено из порта, пока
права Сениэлей не установит портовый суд, а для этого необходимо снестись с Брауном.
Я переложил ее руку с шляпы в свою
правую и крепко пожал. Она, затуманясь, смотрела на
меня прямо и строго, затем неожиданно бросилась
мне на грудь и крепко охватила руками, вся прижавшись и трепеща.
— Всегда, как только мое
право нарушит кто-нибудь. Но
я действительно получила урок.
Мне было не так весело, — обратилась она ко
мне, — чтобы
я захотела тронуть еще раз что-нибудь сыплющееся на голову. Но нельзя было подумать.
— Стегайте, бейте лошадей! — закричал
я, ухватясь левой рукой за выступ подножия мраморной фигуры, а
правую протянув вперед. Еще не зная, что произойдет,
я чувствовал нависшую невдалеке тяжесть угрозы и готов был принять ее на себя.
Мне было тяжело говорить с ним, так как, не глядя на Биче,
я видел лишь ее одну, и даже одна потерянная минута была страданием; но Густав Бреннер имел
право надоесть, раскланяться и уйти.
— Непоправимо
права. Гарвей,
мне девятнадцать лет. Вся жизнь для
меня чудесна.
Я даже еще не знаю ее как следует. Уже начал двоиться мир благодаря вам: два желтых платья, две «Бегущие по волнам» и — два человека в одном! — Она рассмеялась, но неспокоен был ее смех. — Да,
я очень рассудительна, — прибавила Биче, задумавшись, — а это, должно быть, нехорошо.
Я в отчаянии от этого!
Несмотря на все,
я был счастлив, что не солгал в ту решительную минуту, когда на карту было поставлено мое достоинство — мое
право иметь собственную судьбу, что бы ни думали о том другие.
—
Я ожидала, что в письме будет признано
право и счастье моего мужа видеть все, что он хочет и видит, — там, где хочет.
Неточные совпадения
Стихи на случай сохранились; //
Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий
мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды;
прав судьбы закон. // Паду ли
я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и тьмы приход!
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски.
Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! //
Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной,
я сказал. //
Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы,
право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, // По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы на аршин загрязнут, // Лишь на ходулях пешеход // По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.
«Куда? Уж эти
мне поэты!» // — Прощай, Онегин,
мне пора. // «
Я не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот это чудно. // Помилуй! и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (слушай,
прав ли
я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай…
право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл
меня…» — // «Кому же, милая моя? //
Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда
мне их и перечесть». —