Неточные совпадения
Поднял он себе на плечи сиротинку-мальчика и снова пошел стучаться под воротами, пошел толкаться из угла в угол; где недельку проживет, где две —
а больше его и
не держали; в деревне
то же, что в городах, — никто себе
не враг.
Не далее как накануне
того самого утра Благовещения, когда мы застали Акима на дороге, его почти выпроводили из Сосновки. Он домогался пасти сосновское стадо; но сколько ни охал, сколько ни плакал, сколько ни старался разжалобить своею бедностью и сиротством мальчика, пастухом его
не приняли,
а сказали, чтоб шел себе подобру-поздорову.
— Э, э! Теперь так вот ко мне зачал жаться!.. Что, баловень? Э? То-то! — произнес Аким, скорчивая при этом лицо и как бы поддразнивая ребенка. — Небось запужался,
а? Как услышал чужой голос, так ластиться стал: чужие-то
не свои, знать… оробел, жмешься… Ну, смотри же, Гришутка,
не балуйся тут, — ох,
не балуйся, — подхватил он увещевательным голосом. — Станешь баловать, худо будет: Глеб Савиныч потачки давать
не любит… И-и-и, пропадешь — совсем пропадешь… так-таки и пропадешь… как есть пропадешь!..
— Здравствуй, сватьюшка!.. Ну-ну, рассказывай, отколе? Зачем?.. Э, э, да ты и парнишку привел!
Не тот ли это, сказывали, что после солдатки остался… Ась? Что-то на тебя, сват Аким, смахивает… Маленько покоренастее да поплотнее тебя будет,
а в остальном — весь, как есть, ты! Вишь, рот-то… Эй, молодец, что рот-то разинул? — присовокупил рыбак, пригибаясь к Грише, который смотрел на него во все глаза. — Сват Аким, или он у тебя так уж с большим таким ртом и родился?
— Что ж так? Секал ты его много, что ли?.. Ох, сват,
не худо бы, кабы и ты тут же себя маненько,
того… право слово! — сказал, посмеиваясь, рыбак. — Ну, да бог с тобой! Рассказывай, зачем спозаранку, ни свет ни заря, пожаловал,
а? Чай, все худо можется, нездоровится… в людях тошно жить… так стало
тому и быть! — довершил он, заливаясь громким смехом, причем верши его и все туловище заходили из стороны в сторону.
Ты ему свое,
а он
те свое, — произнес он, поворачивая к гостю свое смуглое недовольное лицо, — как заберет что в голову, и
не сговоришь никак!
— Сделали, сделали! То-то сделали!.. Вот у меня так работник будет — почище всех вас! — продолжал Глеб, кивая младшему сыну. —
А вот и другой! (Тут он указал на внучка, валявшегося на бредне.) Ну, уж теплынь сотворил господь, нечего сказать! Так тебя солнышко и донимает; рубаху-то, словно весною, хошь выжми… Упыхался, словно середь лета, — подхватил он, опускаясь на лавку подле стола, но все еще делая вид, как будто
не примечает Акима.
— Полно, сват, что пустое говорить! Года твои точно
не старые, да толку в
том мало! С чего ж тебя никто
не держит-то,
а?
— То-то, что нет, Глеб Савиныч, — подхватил Аким. — Придешь: «Нет, говорят, случись неравно что, старому человеку как словно грешно поперек сделать;
а молодому-то и подзатыльничка дашь — ничего!» Молодых-то много добре развелось нынче, Глеб Савиныч, — вот что! Я ли рад на печи лежать: косить ли, жать ли, пахать ли, никогда позади
не стану!
А между
тем день-деньской бродит старичок по своему двору, стучит, суетится, и руки его ни на минуту
не остаются праздными.
— Вижу, за водой, — сказал он, посмеиваясь, — вижу. Ну,
а сноха-то что ж?
А? Лежит
тем временем да проклажается, нет-нет да поохает!.. Оно что говорить: вестимо, жаль сердечную!.. Ну, жаль
не жаль,
а придется ей нынче самой зачерпнуть водицы… Поставь ведра, пойдем: надо с тобой слова два перемолвить.
— Вот, кормилец, — мешаясь, подхватил Аким, — умыться
не хочет… воды боится; добре студена, знать!.. Умойся, говорю…
а он и
того…
— Ну, на здоровье; утрись поди! — произнес Глеб, выпуская Гришку, который бросился в угол, как кошка, и жалобно завопил. —
А то не хочу да
не хочу!.. До колен
не дорос,
а туда же:
не хочу!.. Ну, сват, пора, я чай, и закусить:
не евши легко,
а поевши-то все как-то лучше. Пойдем, — довершил рыбак, отворяя дверь избы.
Во время завтрака веселье рыбака
не прерывалось ни на минуту. Со всем
тем он
не коснулся ни одного пункта, имевшего какое-нибудь отношение к разговору с хозяйкой; ни взглядом, ни словом
не выдал он своих намерений. С окончанием трапезы, как только Петр и Василий покинули избу,
а жена Петра и тетка Анна, взяв вальки и коромысла, отправились на реку, Глеб обратился к Акиму...
— И-и-и, батюшка, куды! Я чай, он теперь со страху-то забился в уголок либо в лукошко и смигнуть боится. Ведь он это так только… знамо, ребятеночки!.. Повздорили за какое слово, да давай таскать…
А то и мой смирен, куда
те смирен! — отвечал дядя Аким, стараясь, особенно в эту минуту, заслужить одобрение рыбака за свое усердие, но со всем
тем не переставая бросать беспокойные взгляды в
ту сторону, где находился Гришутка.
Дядя Аким, выбившийся из сил, готовый, как сам он говорил, уходить себя в гроб, чтоб только Глеб Савиныч дал ему хлеб и пристанище,
а мальчику ремесло, рад был теперь отказаться от всего, с
тем только, чтоб
не трогали Гришутку; если б у Акима достало смелости, он, верно, утек бы за мальчиком.
Иной раз целый день хлопочет подле какого-нибудь дела, суетится до
того, что пот валит с него градом,
а как придет домой, так и скосится и грохнет на лавку, ног под собой
не слышит; но сколько Глеб или сын его Василий ни умудрялись, сколько ни старались высмотреть, над чем бы мог так упорно трудиться работник, дела все-таки никакого
не находили.
Ну,
а теперь совсем
не то: ходит — набок голову клонит, как словно кто обидел его или замысел какой на душе имеет; слова
не вызовешь: все опостыло ему, опостыла даже и самая скворечница.
Наступила наконец осень; уже полились дожди, уже первый снег выпал,
а между
тем дядя Аким все еще
не мог придумать средства, как бы половчее высвободиться из когтей Глеба Савиныча.
Никто
не ждал от него скорого возвращения: все знали очень хорошо, что дядя Аким воспользуется случаем полежать на печи у соседа и пролежит
тем долее и охотнее, что дорога больно худа и ветер пуще студен. Никто
не помышлял о нем вплоть до сумерек; но вот уже и ночь давно наступила,
а дядя Аким все еще
не возвращался. Погода между
тем становилась хуже и хуже; снег, превратившийся в дождь, ручьями лил с кровель и яростно хлестал в окна избы; ветер дико завывал вокруг дома, потрясая навесы и раскачивая ворота.
—
А зачем нас туда понесет? Я чай, мы будем грести наискось… Рази ты
не видал, как брат твой Василий управляется? Вишь: река вон туда бежит,
а мы вон туда станем гресть, все наискось, вон-вон, к
тому месту — к дубкам, где озеро.
«Чтой-то за парень! Рослый, плечистый, на все руки и во всякое дело парень! Маленечко вот только бычком смотрит, маленечко вороват, озорлив, — ну, да
не без этого! И в хорошем хлеву мякина есть. И
то сказать, я ведь потачки
не дам: он вороват, да и я узловат! Как раз попотчую из двух поленцев яичницей;
а парень ловкий, нече сказать, на все руки парень!»
— Перелезай на
ту сторону. Время немного осталось; день на исходе… Завтра чем свет станешь крыть соломой… Смотри,
не замешкай с хворостом-то! Крепче его привязывай к переводинам…
не жалей мочалы; завтра к вечеру авось, даст бог, порешим… Ну, полезай… да
не тормози руки!..
А я
тем временем схожу в Сосновку, к печнику понаведаюсь… Кто его знает: времени, говорит, мало!.. Пойду: авось теперь ослобонился, — заключил он, направляясь в сени.
«Так вон они как! Вот что.
А мне и невдомек было! Знамо, теперь все пропало, кануло в воду… Что ж! Я им
не помеха, коли так… Господь с ними!» — бормотал Ваня, делая безотрадные жесты и на каждом шагу обтирая ладонью пот, который катился с него ручьями. Ночь между
тем была росистая и сырая. Но он чувствовал какую-то нестерпимую духоту на сердце и в воздухе. Ему стало так жарко, что он принужден даже был распахнуть одежду.
Дело в
том, что с минуты на минуту ждали возвращения Петра и Василия, которые обещали прийти на побывку за две недели до Святой: оставалась между
тем одна неделя,
а они все еще
не являлись. Такое промедление было
тем более неуместно с их стороны, что путь через Оку становился день ото дня опаснее. Уже поверхность ее затоплялась водою, частию выступавшею из-под льда, частию приносимою потоками, которые с ревом и грохотом низвергались с нагорного берега.
Но и путешественники, которых числом было шесть, хотя и внимательно, казалось, прислушивались к голосам людей, стоявших на берегу,
тем не менее, однако ж, все-таки продолжали идти своей дорогой. Они как словно дали крепкий зарок ставить ноги в
те самые углубления, которые производили лаптишки их предводителя — коренастого пожилого человека с огромною пилою на правом плече;
а тот, в свою очередь, как словно дал зарок
не слушать никаких советов и действовать по внушению каких-то тайных убеждений.
— В Рязань…
Не то чтобы в самый город,
а подле, в деревню. Все идем в одно место, — отвечал шерстобит.
—
А, да! Озерской рыбак! — сказал Глеб. — Ну, что, как там его бог милует?.. С неделю, почитай,
не видались; он за половодьем перебрался с озера в Комарево… Скучает, я чай, работой? Старик куды
те завистливый к делу — хлопотун!
— Знамое дело, какие теперь дороги! И
то еще удивлению подобно, как до сих пор река стоит; в другие годы в это время она давно в берегах… Я полагаю, дюжи были морозы — лед-то добре закрепили; оттого долее она и держит.
А все, по-настоящему, пора бы расступиться! Вишь, какое тепло: мокрая рука
не стынет на ветре! Вот вороны и жаворонки недели три как уж прилетели! — говорил Глеб, околачивая молотком железное острие багра.
Тетка Анна, которая в минуту первого порыва радости забыла и суровое расположение мужа, и самого мужа, теперь притихла, и бог весть, что сталось такое: казалось бы, ей нечего было бояться: муж никогда
не бил ее, —
а между
тем робость овладела ею, как только она очутилась в одной избе глаз на глаз с мужем; язык
не ворочался!
Сыны вы мои родные!..»,
а между
тем руки
не подымаются, голос замирает в груди, ноги
не двигаются.
— Перестань, братец! Кого ты здесь морочишь? — продолжал Ваня, скрестив на груди руки и покачивая головою. — Сам знаешь, про что говорю. Я для эвтаго более и пришел, хотел сказать вам: господь, мол, с вами; я вам
не помеха!
А насчет,
то есть, злобы либо зависти какой, я ни на нее, ни на тебя никакой злобы
не имею; живите только по закону, как богом показано…
— Ну, вот что, грамотник, — примолвил он, толкнув его слегка по плечу, — на реку тебе идти незачем: завтра успеешь на нее насмотреться, коли уж такая охота припала. Ступай-ка лучше в избу да шапку возьми: сходим-ка на озеро к дедушке Кондратию. Он к нам на праздниках два раза наведывался,
а мы у него ни однова
не бывали —
не годится. К
тому же и звал он нонче.
— Ну,
а насчет красных яичек
не взыщи, красавица: совсем запамятовали!..
А все он, ей-богу! Должно быть, уж так оторопел, к вам добре идти заохотился, — смеясь, проговорил Глеб и подмигнул дедушке Кондратию, который во все время с веселым, добродушным видом смотрел
то на соседа,
то на молодую чету.
— Коли за себя говоришь, ладно! О тебе и речь нейдет.
А вот у тебя, примерно, дочка молодая, об ней, примерно, и говорится: было бы у ней денег много, нашила бы себе наряду всякого, прикрас всяких… вестимо, дело девичье, молодое; ведь вот также и о приданом думать надо…
Не то чтобы, примерно, приданое надыть: возьмут ее и без этого,
а так, себя потешить; девка-то уж на возрасте: нет-нет да и замуж пора выдавать!..
Тяжело было старику произнести слово — слово, которое должно было разлучить его с дочерью; но, с другой стороны, он знал, что этого
не избегнешь, что рано или поздно все-таки придется расставаться. Он давно помышлял о Ване: лучшего жениха
не найдешь, да и
не требуется; это ли еще
не парень! Со всем
тем старику тяжко было произнести последнее слово; но сколько птице ни летать по воздуху, как выразился Глеб,
а наземь надо когда-нибудь сесть.
Зачнут требесить да суетиться: наговорят с три короба,
а толку мало; конец
тот же, да только что вот растянут его пустыми речами своими — и
не дождешься!..
Пойдем на озеро, переговорим еще…
а то и домой пора! — заключил Глеб, проходя с соседом в дверь и
не замечая Дуни, которая стояла, притаившись за занавеской.
— Полно, говорю! Тут хлюпаньем ничего
не возьмешь! Плакалась баба на торг,
а торг про
то и
не ведает; да и ведать нет нужды! Словно и взаправду горе какое приключилось.
Не навек расстаемся, господь милостив: доживем, назад вернется — как есть, настоящим человеком вернется; сами потом
не нарадуемся… Ну, о чем плакать-то? Попривыкли! Знают и без тебя, попривыкли:
не ты одна… Слава
те господи! Наслал еще его к нам в дом… Жаль, жаль,
а все
не как своего!
— Какой бы он там чужак ни был — все одно: нам обделять его
не след; я его
не обижу! — продолжал Глеб. — Одно
то, что сирота: ни отца, ни матери нету. И чужие люди, со стороны, так сирот уважают,
а нам и подавно
не приходится оставлять его. Снарядить надо как следует; христианским делом рассуждать надо, по совести, как следует! За что нам обижать его? Жил он у нас как родной, как родного и отпустим; все одно как своего бы отпустили, так, примерно, и его отпустим…
— Нет, Васька дома останется взамен Гришки. Отпущу я его на заработки!
А самому небось батрака нанимать, нет, жирно будет! Они и без
того денег почитай что
не несут… Довольно и
того, коли один Петрушка пойдет в «рыбацкие слободы»… Ну, да
не об этом толк совсем! Пойдут, стало быть, Васькины рубахи;
а я от себя целковика два приложу: дело ихнее — походное, понадобится — сапожишки купить либо другое что, в чем нужда встренется.
— Ты обогни избу да пройди в
те передние ворота, — примолвил он, —
а я пока здесь обожду. Виду, смотри,
не показывай, что здесь была, коли по случаю с кем-нибудь из робят встренешься…
Того и смотри прочуяли; на слуху
того и смотри сидят, собаки!.. Ступай! Э-хе-хе, — промолвил старый рыбак, когда скрип калитки возвестил, что жена была уже на дворе. — Эх!
Не все, видно, лещи да окуни, бывает так ину пору, что и песку с реки отведаешь!.. Жаль Гришку, добре жаль; озорлив был, плутоват, да больно ловок зато!
Он принадлежал к числу
тех отчаянно загрубелых людей, которых ничем
не проймешь: ни лаской, ни угрозой, — которые, если заберут что в башку, так хоть отсекай у них руки и ноги,
а на своем поставят.
Достаточно сказать, что бабы и дети опрометью кинулись вон и попрятались, кто куда мог; несколько минут пролежали они в своих прятках совершеннейшим пластом, ничего
не видя,
не слыша и
не чувствуя, кроме
того разве, что в ушах звенело,
а зубы щелкали немилосерднейшим образом.
— Это опять
не твоя забота: хоша и пропил, да
не твое, — отрывисто произнес Глеб, который смерть
не любил наставлений и
того менее советов и мнений молодого человека. — Укажи только, куда, примерно, пошел этот Захар, где его найти,
а уж рассуждать, каков он есть, мое дело.
Нешуточное было дело пробраться до другого конца села; пинки, посылаемые Глебом и его товарищем, ни к чему
не служили: кроме
того, что сами они часто получали сдачу, усилия их действовали так же безуспешно, как будто приходилось пробираться
не сквозь толпу,
а сквозь стену туго набитых шерстью тюков.
— Эвона? Да это
тот самый мужик, которого я утром встрел! — воскликнул он, указывая Глебу на пьяного. — Ведь вот, подумаешь, Глеб Савиныч, зачем его сюда притащило. Я его знаю: он к нам молоть ездил; самый беднеющий мужик, сказывают, десятеро ребят! Пришел за десять верст да прямо в кабак, выпил сразу два штофа, тут и лег… Подсоби-ка поднять; хошь голову-то прислоним к завалинке,
а то, пожалуй, в тесноте-то
не увидят — раздавят… подсоби…
—
Не замай его, — сурово возразил рыбак, — зачем пришел,
то и найдет. Скотина — и
та пригодна к делу,
а этот кому нужен? Ни людям, ни своим; может статься, еще в тяготу семье… Оставь. Ступай! — заключил он, перешагнув через пьяного мужика, как через чужое бревно.
Крики бабы усиливались: видно было, что ее
не пропускали,
а, напротив, давали дорогу
тому, кого она старалась удержать. Наконец из толпы показался маленький, сухопарый пьяненький мужичок с широкою лысиною и вострым носом, светившимся, как фонарь. Он решительно выходил из себя: болтал без толку худенькими руками, мигал глазами и топал ногами, которые, мимоходом сказать, и без
того никак
не держались на одном месте.
Он рассудил, однако ж, что у себя в доме
не даст Захару времени баловать:
а наконец, если батрак сильно задурит, можно согнать его, приискав к
тому времени другого.