Неточные совпадения
— Это не совсем так, но очень умно. Прекрасная память у тебя. И, конечно, ты
прав: девушки всегда забегают несколько вперед, воображая неизбежное. Ты успокоил
меня.
Я и Тимофей так дорожим отношениями, которые создались и все крепнут между нами…
—
Я не могу представить себе свободного человека без
права и без желания власти над ближними.
«Жизнь дана
мне не для того, чтоб
я решал, кто
прав: народники или марксисты».
— У нас есть варварская жадность к мысли, особенно — блестящей, это напоминает жадность дикарей к стеклянным бусам, — говорил Туробоев, не взглянув на Лютова, рассматривая пальцы
правой руки своей. —
Я думаю, что только этим можно объяснить такие курьезы, как вольтерианцев-крепостников, дарвинистов — поповых детей, идеалистов из купечества первой гильдии и марксистов этого же сословия.
На мой взгляд, ныне она уже такова, что лично
мне дает
право отказаться от продолжения линии предков, — линии, требующей от человека некоторых качеств, которыми
я не обладаю.
— О, боже мой, можешь представить: Марья Романовна, — ты ее помнишь? — тоже была арестована, долго сидела и теперь выслана куда-то под гласный надзор полиции! Ты — подумай: ведь она старше
меня на шесть лет и все еще…
Право же,
мне кажется, что в этой борьбе с правительством у таких людей, как Мария, главную роль играет их желание отомстить за испорченную жизнь…
«
Право же,
я, кажется, заболею от всего этого…»
— Надышали атмосферу!.. Дьякон —
прав, черт! Выпьем однако.
Я тебя таким бордо угощу — затрепещешь! Дуняша!
«Раздавили и — любуются фальшфейерами, лживыми огнями. Макаров
прав: люди — это икра. Почему не
я сказал это, а — он?.. И Диомидов
прав, хотя глуп: людям следует разъединиться, так они виднее и понятней друг другу. И каждый должен иметь место для единоборства. Один на один люди удобопобеждаемее…»
«Эти растрепанные, вывихнутые люди довольно удобно живут в своих шкурах… в своих ролях.
Я тоже имею
право на удобное место в жизни…» — соображал Самгин и чувствовал себя обновленным, окрепшим, независимым.
— Знаешь, — слышал Клим, —
я уже давно не верю в бога, но каждый раз, когда чувствую что-нибудь оскорбительное, вижу злое, — вспоминаю о нем. Странно?
Право, не знаю: что со
мной будет?
— Не надо лгать друг другу, — слышал Самгин. — Лгут для того, чтоб удобнее жить, а
я не ищу удобств, пойми это!
Я не знаю, чего хочу. Может быть — ты
прав: во
мне есть что-то старое, от этого
я и не люблю ничего и все кажется
мне неверным, не таким, как надо.
—
Право критики основано или на твердой вере или на точном знании.
Я не чувствую твоих верований, а твои знания, согласись, недостаточны…
— Разве ты со зла советовал
мне читать «Гигиену брака»? Но
я не читала эту книгу, в ней ведь, наверное, не объяснено, почему именно
я нужна тебе для твоей любви? Это — глупый вопрос? У
меня есть другие, глупее этого. Вероятно, ты
прав:
я — дегенератка, декадентка и не гожусь для здорового, уравновешенного человека.
Мне казалось, что
я найду в тебе человека, который поможет… впрочем,
я не знаю, чего ждала от тебя.
— Но… позвольте!
Я ж не имею
права делать подарки!
«Мастеровой революции — это скромно. Может быть, он и неумный, но — честный. Если вы не способны жить, как
я, — отойдите в сторону, сказал он. Хорошо сказал о революционерах от скуки и прочих. Такие особенно заслуживают, чтоб на них крикнули: да что вы озорничаете? Николай Первый крикнул это из пушек, жестоко, но — это самозащита. Каждый человек имеет
право на самозащиту. Козлов —
прав…»
— Чепуха какая, — задумчиво бормотал Иноков, сбивая на ходу шляпой пыль с брюк. — Вам кажется, что вы куда-то не туда бежали, а у
меня в глазах — щепочка мелькает, эдакая серая щепочка, точно ею выстрелили, взлетела… совсем как жаворонок… трепещет. Удивительно,
право! Тут — люди изувечены, стонут, кричат, а в память щепочка воткнулась. Эти штучки… вот эдакие щепочки… черт их знает!
— Говорить надо точнее: не о реформации, которая ни вам, ни
мне не нужна, а о реформе церковного управления, о расширении
прав духовенства, о его экономическом благоустройстве…
— Именно. Разумеется — без
права путешествовать. Но
я боюсь растолстеть и — путешествую.
— Да, — тут многое от церкви, по вопросу об отношении полов все вообще мужчины мыслят более или менее церковно. Автор — умный враг и —
прав, когда он говорит о «не тяжелом, но губительном господстве женщины».
Я думаю, у нас он первый так решительно и верно указал, что женщина бессознательно чувствует свое господство, свое центральное место в мире. Но сказать, что именно она является первопричиной и возбудителем культуры, он, конечно, не мог.
— Тоже вот и Любаша: уж как ей хочется, чтобы всем было хорошо, что уж
я не знаю как! Опять дома не ночевала, а намедни, прихожу
я утром, будить ее — сидит в кресле, спит, один башмак снят, а другой и снять не успела, как сон ее свалил. Люди к ней так и ходят, так и ходят, а женишка-то все нет да нет! Вчуже обидно,
право: девушка сочная, как лимончик…
— Знаете, Лидия жаловалась на природу, на власть инстинкта;
я не понимала ее. Но — она
права! Телепнева — величественно, даже до слез красива, именно до слез радости и печали,
право — это так! А ведь чувство она будит лошадиное, не правда ли?
—
Я ведь никогда не чувствовала, что есть Россия, кроме Москвы. Конечно, учила географию, но — что же география? Каталог вещей, не нужных
мне. А теперь вот вижу, что существует огромная Россия и ты
прав: плохое в ней преувеличивают нарочно, из соображений политических.
— Нет, — сказала она, умоляюще взглянув на него. —
Я,
право, не могу уйти отсюда. Так безумно хорошо.
—
Я не умею сказать.
Я думаю, что так… как будто
я рожаю тебя каждый раз.
Я,
право, не знаю, как это. Но тут есть такие минуты… не физиологические.
—
Право — не знаю, — тихо и виновато ответила она. —
Я — без слов.
—
Я видела все это. Не помню когда, наверное — маленькой и во сне.
Я шла вверх, и все поднималось вверх, но — быстрее
меня, и
я чувствовала, что опускаюсь, падаю. Это был такой горький ужас, Клим,
право же, милый… так ужасно. И вот сегодня…
—
Я — не понимаю: к чему этот парад? Ей-богу,
право, не знаю — зачем? Если б, например, войска с музыкой… и чтобы духовенство участвовало, хоругви, иконы и — вообще — всенародно, ну, тогда — пожалуйста! А так, знаете, что же получается? Раздробление как будто. Сегодня — фабричные, завтра — приказчики пойдут или, скажем, трубочисты, или еще кто, а — зачем, собственно? Ведь вот какой вопрос поднимается! Ведь не на Ходынское поле гулять пошли, вот что-с…
— Ты забыл, что
я — неудавшаяся актриса.
Я тебе прямо скажу: для
меня жизнь — театр,
я — зритель. На сцене идет обозрение, revue, появляются, исчезают различно наряженные люди, которые — как ты сам часто говорил — хотят показать
мне, тебе, друг другу свои таланты, свой внутренний мир.
Я не знаю — насколько внутренний.
Я думаю, что
прав Кумов, — ты относишься к нему… барственно, небрежно, но это очень интересный юноша. Это — человек для себя…
И,
право,
я благодарю бога за то, что он, не мешая вам говорить, не позволяет ничего делать.
— А — что? Ты — пиши! — снова топнул ногой поп и схватился руками за голову, пригладил волосы: —
Я — имею
право! — продолжал он, уже не так громко. — Мой язык понятнее для них,
я знаю, как надо с ними говорить. А вы, интеллигенты, начнете…
—
Я поражена, Клим, — говорила Варвара. — Третий раз слушаю, — удивительно ты рассказываешь! И каждый раз новые люди, новые детали. О, как
прав тот, кто первый сказал, что высочайшая красота — в трагедии!
— Хочу, чтоб ты
меня устроил в Москве.
Я тебе писал об этом не раз, ты — не ответил. Почему? Ну — ладно! Вот что, — плюнув под ноги себе, продолжал он. —
Я не могу жить тут. Не могу, потому что чувствую за собой
право жить подло. Понимаешь? А жить подло — не сезон. Человек, — он ударил себя кулаком в грудь, — человек дожил до того, что начинает чувствовать себя вправе быть подлецом. А
я — не хочу! Может быть,
я уже подлец, но — больше не хочу… Ясно?
— Из манежа. Войска. Стратонов —
прав: дорого заплатят евреи за эти похороны! Но —
я ничего не понимаю! — крикнула она, взмахнув шляпкой. — Разрешили, потом — стреляют! Что это значит? Что ты молчишь?
«В этом есть доля истины — слишком много пошлых мелочей вносят они в жизнь. С
меня довольно одной комнаты.
Я — сыт сам собою и не нуждаюсь в людях, в приемах, в болтовне о книгах, театре. И
я достаточно много видел всякой бессмыслицы, у
меня есть
право не обращать внимания на нее. Уеду в провинцию…»
«Поручик пьян или сошел с ума, но он —
прав! Возможно, что
я тоже закричу. Каждый разумный человек должен кричать: «Не смейте насиловать
меня!»
— Наши Аристотели из газет и журналов, маленькие деспоты и насильники, почти обоготворяют общество, требуя, чтоб
я безоговорочно признала его
право власти надо
мной, — слышал Самгин.
— Ты не имеешь
права издеваться, — тебе стыдно, умник!
Я ведь — не знала…
— Ну? Что? — спросила она и, махнув на него салфеткой, почти закричала: — Да сними ты очки! Они у тебя как на душу надеты —
право! Разглядываешь, усмехаешься… Смотри, как бы над тобой не усмехнулись! Ты — хоть на сегодня спусти себя с цепочки. Завтра
я уеду, когда еще встретимся, да и — встретимся ли? В Москве у тебя жена, там
я тебе лишняя.
— Не обижайся, что — жалко
мне тебя,
право же — не обидно это! Не знаю, как сказать! Одинокий ты, да? Очень одинокий?
— Далее: дело по иску родственников купца Потапова, осужденного на поселение за принадлежность к секте хлыстов. Имущество осужденного конфисковано частично в пользу казны.
Право на него моей почтенной доверительницы недостаточно обосновано, но она обещала представить еще один документ. Здесь,
мне кажется, доверительница заинтересована не имущественно, а, так сказать, гуманитарно, и, если не ошибаюсь, цель ее — добиться пересмотра дела. Впрочем, вы сами увидите…
«Дает ли
мне этот случай
право думать, что такие поручения могут повторяться?»
— Левой рукой сильно не ударишь! А — уж вы как хотите — а ударить следует!
Я не хочу, чтоб
мне какой-нибудь сапожник брюхо вспорол. И чтоб дом подожгли — не желаю! Вон вчера слободская мастеровщина какого-то будто бы агента охраны укокала и домишко его сожгла. Это не значит, что
я — за черную сотню, самодержавие и вообще за чепуху. Но если вы взялись управлять государством, так управляйте, черт вас возьми!
Я имею
право требовать покоя…
— Слушай-ко, явился молодой Турчанинов, надобно его утвердить в
правах наследства на Отрадное и ввести во владение, — чувствуешь?
Я похлопочу, чтоб в суде шевелились быстро. Лидия, кажется, решила купить имение.
«Он —
прав, — думал Самгин, — убеждал
я действительно себя».
—
Я бросил на мягкое, — сердито отозвался Самгин, лег и задумался о презрении некоторых людей ко всем остальным. Например — Иноков. Что ему
право, мораль и все, чем живет большинство, что внушается человеку государством, культурой? «Классовое государство ремонтирует старый дом гнилым деревом», — вдруг вспомнил он слова Степана Кутузова. Это было неприятно вспомнить, так же как удачную фразу противника в гражданском процессе. В коридоре все еще беседовали, бас внушительно доказывал...
— Вы не имете
права сдерживать
меня, — кричал он, не только не заботясь о правильности языка, но даже как бы нарочно подчеркивая искажения слов; в двери купе стоял, точно врубленный, молодой жандарм и говорил...
— Ты
меня ни о чем не спрашивай, а что надобно тебе знать —
я сама скажу. Не обижайся. Можешь думать, что
я играю… от скуки, или еще что. Это — твое
право.
— В общем она — выдуманная фигура, — вдруг сказал Попов, поглаживая, лаская трубку длинными пальцами. — Как большинство интеллигентов. Не умеем думать по исторически данной прямой и все налево скользим. А если направо повернем, так уж до сочинения книг о религиозном значении социализма и даже вплоть до соединения с церковью…
Я считаю, что
прав Плеханов: социал-демократы могут — до определенного пункта — ехать в одном вагоне с либералами. Ленин прокламирует пугачевщину.
— Папашей именует
меня, а
право на это — потерял, жена от него сбежала, да и не дочью она
мне была, а племянницей. У
меня своих детей не было: при широком выборе не нашел женщины, годной для материнства, так что на перекладных ездил… — Затем он неожиданно спросил: — К политической партии какой-нибудь принадлежите?