Неточные совпадения
Когда она так смотрела на отца, Климу казалось, что расстояние между ею
и отцом увеличивается,
хотя оба не двигаются с мест.
По ее рассказам, нищий этот был великий грешник
и злодей, в голодный год он продавал людям муку с песком, с известкой, судился за это, истратил все деньги свои на подкупы судей
и хотя мог бы жить в скромной бедности, но вот нищенствует.
Клим не поверил. Но когда горели дома на окраине города
и Томилин привел Клима смотреть на пожар, мальчик повторил свой вопрос. В густой толпе зрителей никто не
хотел качать воду, полицейские выхватывали из толпы за шиворот людей, бедно одетых,
и кулаками гнали их к машинам.
О боге она говорила, точно о добром
и хорошо знакомом ей старике, который живет где-то близко
и может делать все, что
хочет, но часто делает не так, как надо.
Игорь
и Борис скоро стали друзьями,
хотя постоянно спорили, ссорились
и каждый из них упрямо, не щадя себя, старался показывать, что он смелее, сильнее товарища.
И быстреньким шепотом он поведал, что тетка его, ведьма, околдовала его, вогнав в живот ему червя чревака, для того чтобы он, Дронов, всю жизнь мучился неутолимым голодом. Он рассказал также, что родился в год, когда отец его воевал с турками, попал в плен, принял турецкую веру
и теперь живет богато; что ведьма тетка, узнав об этом, выгнала из дома мать
и бабушку
и что мать очень
хотела уйти в Турцию, но бабушка не пустила ее.
Как раньше, он смотрел на всех теми же смешными глазами человека, которого только что разбудили, но теперь он смотрел обиженно, угрюмо
и так шевелил губами, точно
хотел закричать, но не решался.
А через несколько дней, ночью, встав с постели, чтоб закрыть окно, Клим увидал, что учитель
и мать идут по дорожке сада; мама отмахивается от комаров концом голубого шарфа, учитель, встряхивая медными волосами, курит. Свет луны был так маслянисто густ, что даже дым папиросы окрашивался в золотистый тон. Клим
хотел крикнуть...
— Просто — тебе стыдно сказать правду, — заявила Люба. — А я знаю, что урод,
и у меня еще скверный характер, это
и папа
и мама говорят. Мне нужно уйти в монахини… Не
хочу больше сидеть здесь.
Он преподавал русский язык
и географию, мальчики прозвали его Недоделанный, потому что левое ухо старика было меньше правого,
хотя настолько незаметно, что, даже когда Климу указали на это, он не сразу убедился в разномерности ушей учителя.
Мальчик с первых же уроков почувствовал, что старик не верит в него,
хочет поймать его на чем-то
и высмеять.
Каждый раз, вызвав Клима, старик расправлял усы, складывал лиловые губы свои так, точно
хотел свистнуть, несколько секунд разглядывал Клима через очки
и наконец ласково спрашивал...
Она стала одеваться наряднее, праздничней, еще более гордо выпрямилась, окрепла, пополнела, она говорила мягче,
хотя улыбалась так же редко
и скупо, как раньше.
— Кто там? — сердито крикнула мать
и невероятно быстро очутилась в дверях. — Ты? Ты прошел через кухню? Почему так поздно? Замерз?
Хочешь чаю…
Играя щипцами для сахара, мать замолчала, с легкой улыбкой глядя на пугливый огонь свечи, отраженный медью самовара. Потом, отбросив щипцы, она оправила кружевной воротник капота
и ненужно громко рассказала, что Варавка покупает у нее бабушкину усадьбу,
хочет строить большой дом.
«Мама
хочет переменить мужа, только ей еще стыдно», — догадался он, глядя, как на красных углях вспыхивают
и гаснут голубые, прозрачные огоньки. Он слышал, что жены мужей
и мужья жен меняют довольно часто, Варавка издавна нравился ему больше, чем отец, но было неловко
и грустно узнать, что мама, такая серьезная, важная мама, которую все уважали
и боялись, говорит неправду
и так неумело говорит. Ощутив потребность утешить себя, он повторил...
Избалованный ласковым вниманием дома, Клим тяжко ощущал пренебрежительное недоброжелательство учителей. Некоторые были физически неприятны ему: математик страдал хроническим насморком, оглушительно
и грозно чихал, брызгая на учеников, затем со свистом выдувал воздух носом, прищуривая левый глаз; историк входил в класс осторожно, как полуслепой,
и подкрадывался к партам всегда с таким лицом, как будто
хотел дать пощечину всем ученикам двух первых парт, подходил
и тянул тоненьким голосом...
Почти в каждом учителе Клим открывал несимпатичное
и враждебное ему, все эти неряшливые люди в потертых мундирах смотрели на него так, как будто он был виноват в чем-то пред ними.
И хотя он скоро убедился, что учителя относятся так странно не только к нему, а почти ко всем мальчикам, все-таки их гримасы напоминали ему брезгливую мину матери, с которой она смотрела в кухне на раков, когда пьяный продавец опрокинул корзину
и раки, грязненькие, суховато шурша, расползлись по полу.
Так же, как раньше, неутомимый в играх, изобретательный в шалостях, он слишком легко раздражался, на рябом лице его вспыхивали мелкие, красные пятна, глаза сверкали задорно
и злобно, а улыбаясь, он так обнажал зубы, точно
хотел укусить.
Однажды ему удалось подсмотреть, как Борис, стоя в углу, за сараем, безмолвно плакал, закрыв лицо руками, плакал так, что его шатало из стороны в сторону, а плечи его дрожали, точно у слезоточивой Вари Сомовой, которая жила безмолвно
и как тень своей бойкой сестры. Клим
хотел подойти к Варавке, но не решился, да
и приятно было видеть, что Борис плачет, полезно узнать, что роль обиженного не так уж завидна, как это казалось.
Этим вопросом он
хотел только напомнить о своем серьезном отношении к школе, но мать
и Варавка почему-то поспешили согласиться, что ехать ему нельзя. Варавка даже, взяв его за подбородок, хвалебно сказал...
Встречаясь, они улыбались друг другу,
и улыбка матери была незнакома Климу, даже неприятна,
хотя глаза ее, потемнев, стали еще красивее.
— Он
и себя
хотел убить. Его даже лечил сумасшедший доктор.
Эта сцена, испугав, внушила ему более осторожное отношение к Варавке, но все-таки он не мог отказывать себе изредка посмотреть в глаза Бориса взглядом человека, знающего его постыдную тайну. Он хорошо видел, что его усмешливые взгляды волнуют мальчика,
и это было приятно видеть,
хотя Борис все так же дерзко насмешничал, следил за ним все более подозрительно
и кружился около него ястребом.
И опасная эта игра быстро довела Клима до того, что он забыл осторожность.
В один из тех теплых, но грустных дней, когда осеннее солнце, прощаясь с обедневшей землей, как бы
хочет напомнить о летней, животворящей силе своей, дети играли в саду. Клим был более оживлен, чем всегда, а Борис настроен добродушней. Весело бесились Лидия
и Люба, старшая Сомова собирала букет из ярких листьев клена
и рябины. Поймав какого-то запоздалого жука
и подавая его двумя пальцами Борису, Клим сказал...
Когда он взбежал до половины лестницы, Борис показался в начале ее, с туфлями в руке; остановясь, он так согнулся, точно
хотел прыгнуть на Клима, но затем начал шагать со ступени на ступень медленно,
и Клим услышал его всхрапывающий шепот...
Клим глубоко, облегченно вздохнул, все это страшное продолжалось мучительно долго. Но
хотя он
и отупел от страха, все-таки его удивило, что Лидия только сейчас подкатилась к нему, схватила его за плечи, ударила коленом в спину
и пронзительно закричала...
Клим стал на ноги,
хотел поднять Лиду, но его подшибли, он снова упал на спину, ударился затылком, усатый солдат схватил его за руку
и повез по льду, крича...
«Был!» —
хотел крикнуть Клим
и не мог.
Он знал своих товарищей, конечно, лучше, чем Ржига,
и хотя не питал к ним особенной симпатии, но оба они удивляли его.
— Я
хочу знать правду, — заявлял Дронов, глядя на Макарова подозрительно
и недружелюбно.
— Нравится? Нет, — решительно ответил Макаров. — Но в нем есть нечто раздражающе непонятное мне,
и я
хочу понять.
Климу очень хотелось стереть позолоту с Макарова, она ослепляла его,
хотя он
и замечал, что товарищ часто поддается непонятной тревоге, подавлявшей его.
— Дронов где-то вычитал, что тут действует «дух породы», что «так
хочет Венера». Черт их возьми, породу
и Венеру, какое мне дело до них? Я не желаю чувствовать себя кобелем, у меня от этого тоска
и мысли о самоубийстве, вот в чем дело!
Клим слушал с напряженным интересом, ему было приятно видеть, что Макаров рисует себя бессильным
и бесстыдным. Тревога Макарова была еще не знакома Климу,
хотя он, изредка, ночами, чувствуя смущающие запросы тела, задумывался о том, как разыграется его первый роман,
и уже знал, что героиня романа — Лидия.
— Ну, милый Клим, — сказал он громко
и храбро,
хотя губы у него дрожали, а опухшие, красные глаза мигали ослепленно. — Дела заставляют меня уехать надолго. Я буду жить в Финляндии, в Выборге. Вот как. Митя тоже со мной. Ну, прощай.
Не сказав, чего именно достойна мать, он взмахнул рукою
и почесал подбородок. Климу показалось, что он
хотел ладонью прикрыть пухлый рот свой.
Ужас, испытанный Климом в те минуты, когда красные, цепкие руки, высовываясь из воды, подвигались к нему, Клим прочно забыл; сцена гибели Бориса вспоминалась ему все более редко
и лишь как неприятное сновидение. Но в словах скептического человека было что-то назойливое, как будто они
хотели утвердиться забавной, подмигивающей поговоркой...
Но почти всегда, вслед за этим, Клим недоуменно, с досадой, близкой злому унынию, вспоминал о Лидии, которая не умеет или не
хочет видеть его таким, как видят другие. Она днями
и неделями как будто даже
и совсем не видела его, точно он для нее бесплотен, бесцветен, не существует. Вырастая, она становилась все более странной
и трудной девочкой. Варавка, улыбаясь в лисью бороду большой, красной улыбкой, говорил...
Летом, на другой год после смерти Бориса, когда Лидии минуло двенадцать лет, Игорь Туробоев отказался учиться в военной школе
и должен был ехать в какую-то другую, в Петербург.
И вот, за несколько дней до его отъезда, во время завтрака, Лидия решительно заявила отцу, что она любит Игоря, не может без него жить
и не
хочет, чтоб он учился в другом городе.
Когда Клим возвратился с урока
и хотел пройти к Лидии, ему сказали, что это нельзя, Лидия заперта в своей комнате.
Она стала угловатой, на плечах
и бедрах ее высунулись кости,
и хотя уже резко обозначились груди, но они были острые, как локти,
и неприятно кололи глаза Клима; заострился нос, потемнели густые
и строгие брови, а вспухшие губы стали волнующе яркими.
Но все-таки он понимал, что бывать у писателя ему полезно,
хотя иногда
и скучно.
Вера эта звучала почти в каждом слове,
и,
хотя Клим не увлекался ею, все же он выносил из флигеля не только кое-какие мысли
и меткие словечки, но
и еще нечто, не совсем ясное, но в чем он нуждался; он оценивал это как знание людей.
Его раздражали непонятные отношения Лидии
и Макарова, тут было что-то подозрительное: Макаров, избалованный вниманием гимназисток, присматривался к Лидии не свойственно ему серьезно,
хотя говорил с нею так же насмешливо, как с поклонницами его, Лидия же явно
и, порою, в форме очень резкой, подчеркивала, что Макаров неприятен ей. А вместе с этим Клим Самгин замечал, что случайные встречи их все учащаются, думалось даже: они
и флигель писателя посещают только затем, чтоб увидеть друг друга.
Несколько раз
хотел встать
и уйти, но сидел, удивленно слушая Лидию.
Это так смутило его, что он забыл ласковые слова, которые
хотел сказать ей, он даже сделал движение в сторону от нее, но мать сама положила руку на плечи его
и привлекла к себе, говоря что-то об отце, Варавке, о мотивах разрыва с отцом.
Клим понял, что Варавка не
хочет говорить при нем, нашел это неделикатным, вопросительно взглянул на мать, но не встретил ее глаз, она смотрела, как Варавка, усталый, встрепанный, сердито поглощает ветчину. Пришел Ржига, за ним — адвокат, почти до полуночи они
и мать прекрасно играли, музыка опьянила Клима умилением, еще не испытанным, настроила его так лирически, что когда, прощаясь с матерью, он поцеловал руку ее, то, повинуясь силе какого-то нового чувства к ней, прошептал...
— Квартирохозяин мой, почтальон, учится играть на скрипке, потому что любит свою мамашу
и не
хочет огорчать ее женитьбой. «Жена все-таки чужой человек, — говорит он. — Разумеется — я женюсь, но уже после того, как мамаша скончается». Каждую субботу он посещает публичный дом
и затем баню. Играет уже пятый год, но только одни упражнения
и уверен, что, не переиграв всех упражнений, пьесы играть «вредно для слуха
и руки».
— Верно, что Макарова
хотят исключить из гимназии за пьянство? — равнодушно спрашивала Лидия,
и Клим понимал, что равнодушие ее фальшиво.