Однажды я влез на дерево и свистнул им, — они остановились там, где застал их свист, потом сошлись не торопясь и, поглядывая на меня, стали о чем-то тихонько совещаться. Я подумал, что они станут швырять в меня камнями, спустился на землю, набрал камней в карманы, за пазуху и снова влез на дерево, но они уже играли далеко от меня в углу двора и, видимо, забыли обо мне. Это было грустно, однако
мне не захотелось начать войну первому, а вскоре кто-то крикнул им в форточку окна...
Неточные совпадения
— Отойди, Леня, — сказала бабушка, взяв
меня за плечо;
я выскользнул из-под ее руки,
не хотелось уходить.
—
Не хочется, — сказал
я.
— Хитрят всё, богу на смех! Ну, а дедушка хитрости эти видит да нарочно дразнит Яшу с Мишей: «Куплю, говорит, Ивану рекрутскую квитанцию, чтобы его в солдаты
не забрали:
мне он самому нужен!» А они сердятся, им этого
не хочется, и денег жаль, — квитанция-то дорогая!
Всё болело; голова у
меня была мокрая, тело тяжелое, но
не хотелось говорить об этом, — всё кругом было так странно: почти на всех стульях комнаты сидели чужие люди: священник в лиловом, седой старичок в очках и военном платье и еще много; все они сидели неподвижно, как деревянные, застыв в ожидании, и слушали плеск воды где-то близко. У косяка двери стоял дядя Яков, вытянувшись, спрятав руки за спину. Дед сказал ему...
А
я дома сижу, учусь кружева плести, тороплюсь-учусь,
хочется скорее помочь матушке-то; бывало,
не удается чего, — слезы лью.
Многое из того, что он рассказывал,
не хотелось помнить, но оно и без приказаний деда насильно вторгалось в память болезненной занозой. Он никогда
не рассказывал сказок, а всё только бывалое, и
я заметил, что он
не любит вопросов; поэтому
я настойчиво расспрашивал его...
Такие и подобные рассказы были уже хорошо знакомы
мне,
я много слышал их из уст бабушки и деда. Разнообразные, они все странно схожи один с другим: в каждом мучили человека, издевались над ним, гнали его.
Мне надоели эти рассказы, слушать их
не хотелось, и
я просил извозчика...
Я наблюдал за ними в щели забора, они
не замечали
меня, а
мне хотелось, чтобы заметили.
Старик крепко взял
меня за плечо и повел по двору к воротам;
мне хотелось плакать от страха пред ним, но он шагал так широко и быстро, что
я не успел заплакать, как уже очутился на улице, а он, остановясь в калитке, погрозил
мне пальцем и сказал...
Он так часто и грустно говорил: было, была, бывало, точно прожил на земле сто лет, а
не одиннадцать. У него были, помню, узкие ладони, тонкие пальцы, и весь он — тонкий, хрупкий, а глаза — очень ясные, но кроткие, как огоньки лампадок церковных. И братья его были тоже милые, тоже вызывали широкое доверчивое чувство к ним, — всегда
хотелось сделать для них приятное, но старший больше нравился
мне.
Рассказывать о дедушке
не хотелось,
я начал говорить о том, что вот в этой комнате жил очень милый человек, но никто
не любил его, и дед отказал ему от квартиры. Видно было, что эта история
не понравилась матери, она сказала...
Присел на корточки, заботливо зарыл узел с книгами в снег и ушел. Был ясный январский день, всюду сверкало серебряное солнце,
я очень позавидовал брату, но, скрепя сердце, пошел учиться, —
не хотелось огорчить мать. Книги, зарытые Сашей, конечно, пропали, и на другой день у него была уже законная причина
не пойти в школу, а на третий его поведение стало известно деду.
Мне плакать
не хотелось. На чердаке было сумрачно и холодно,
я дрожал, кровать качалась и скрипела, зеленая старуха стояла пред глазами у
меня,
я притворился, что уснул, и бабушка ушла.
Мне не нравилось, что она зажимает рот,
я убежал от нее, залез на крышу дома и долго сидел там за трубой. Да,
мне очень
хотелось озорничать, говорить всем злые слова, и было трудно побороть это желание, а пришлось побороть: однажды
я намазал стулья будущего вотчима и новой бабушки вишневым клеем, оба они прилипли; это было очень смешно, но когда дед отколотил
меня, на чердак ко
мне пришла мать, привлекла
меня к себе, крепко сжала коленями и сказала...
Эти «потом», положенные ею одно за другим, казались
мне лестницею куда-то глубоко вниз и прочь от нее, в темноту, в одиночество, —
не обрадовала
меня такая лестница. Очень
хотелось сказать матери...
И на мой взгляд, нам жилось
не плохо, —
мне эта уличная, независимая жизнь очень нравилась, и нравились товарищи, они возбуждали у
меня какое-то большое чувство, всегда беспокойно
хотелось сделать что-нибудь хорошее для них.
Если близко к нам подходит курица, кошка — Коля долго присматривается к ним, потом смотрит на
меня и чуть заметно улыбается, —
меня смущает эта улыбка —
не чувствует ли брат, что
мне скучно с ним и
хочется убежать на улицу, оставив его?
Неточные совпадения
Хлестаков. Нет, нет,
не отговаривайтесь!
Мне хочется узнать непременно ваш вкус.
Хлестаков. Нет,
мне хотелось бы знать, отчего вы никуда
не шли?
Хлестаков. Да что ж жаловаться? Посуди сам, любезный, как же? ведь
мне нужно есть. Этак могу
я совсем отощать.
Мне очень есть
хочется;
я не шутя это говорю.
Пришел солдат с медалями, // Чуть жив, а выпить
хочется: // —
Я счастлив! — говорит. // «Ну, открывай, старинушка, // В чем счастие солдатское? // Да
не таись, смотри!» // — А в том, во-первых, счастие, // Что в двадцати сражениях //
Я был, а
не убит! // А во-вторых, важней того, //
Я и во время мирное // Ходил ни сыт ни голоден, // А смерти
не дался! // А в-третьих — за провинности, // Великие и малые, // Нещадно бит
я палками, // А хоть пощупай — жив!
— Уж как
мне этого Бонапарта
захотелось! — говаривала она Беневоленскому, — кажется, ничего бы
не пожалела, только бы глазком на него взглянуть!