Неточные совпадения
Как-то раз вечером, когда
я разбирал на дворе собранные кости, тряпки и всякий хлам, ко
мне подошла Людмила, покачиваясь, размахивая
правой рукой.
И однажды, когда
я занимался этим делом, какой-то охотник всадил
мне в
правую сторону тела двадцать семь штук бекасиной дроби; одиннадцать бабушка выковыряла иглой, а остальные сидели в моей коже долгие годы, постепенно выходя.
Первый раз
я видел ночную тревогу и как-то сразу понял, что люди делали ее по ошибке: пароход шел, не замедляя движения, за
правым бортом, очень близко горели костры косарей, ночь была светлая, высоко стояла полная луна.
Я понимал, что повар
прав, но книжка все-таки нравилась
мне: купив еще раз «Предание»,
я прочитал его вторично и с удивлением убедился, что книжка действительно плохая. Это смутило
меня, и
я стал относиться к повару еще более внимательно и доверчиво, а он почему-то все чаще, с большей досадой говорил...
Солдаты говорили, что у нее не хватает ребра в
правом боку, оттого она и качается так странно на ходу, но
мне это казалось приятным и сразу отличало ее от других дам на дворе — офицерских жен; эти, несмотря на их громкие голоса, пестрые наряды и высокие турнюры, были какие-то подержанные, точно они долго и забыто лежали в темном чулане, среди разных ненужных вещей.
Литература из-под кровати сослужила
мне великую службу:
я завоевал себе
право брать журналы в кухню и получил возможность читать ночами.
Я же разносил взятки смотрителю ярмарки и еще каким-то нужным людям, получая от них «разрешительные бумажки на всякое беззаконие», как именовал хозяин эти документы. За все это
я получил
право дожидаться хозяев у двери, на крыльце, когда они вечерами уходили в гости. Это случалось не часто, но они возвращались домой после полуночи, и несколько часов
я сидел на площадке крыльца или на куче бревен, против него, глядя в окна квартиры моей дамы, жадно слушая веселый говор и музыку.
Я был здоров, силен, хорошо знал тайны отношений мужчины к женщине, но люди говорили при
мне об этих тайнах с таким бессердечным злорадством, с такой жестокостью, так грязно, что эту женщину
я не мог представить себе в объятиях мужчины,
мне трудно было думать, что кто-то имеет
право прикасаться к ней дерзко и бесстыдно, рукою хозяина ее тела.
Я был уверен, что любовь кухонь и чуланов неведома Королеве Марго, она знает какие-то иные, высшие радости, иную любовь.
Королева Марго лежала на постели, до подбородка закрывшись одеялом, а рядом с нею, у стены, сидел в одной рубахе, с раскрытой грудью, скрипач-офицер, — на груди у него тоже был шрам, он лежал красной полосою от
правого плеча к соску и был так ярок, что даже в сумраке
я отчетливо видел его.
— Кабы стояло крепостное
право да был бы
я твой барин —
я бы те, дармоеда, каждую неделю по семи раз порол!
Петр Васильев, не глядя в его сторону, что-то говорил, строго и веско, а он судорожным движением
правой руки все сдвигал шапку: подымает руку, точно собираясь перекреститься, и толкнет шапку вверх, потом — еще и еще, а сдвинув ее почти до темени, снова туго и неловко натянет до бровей. Этот судорожный жест заставил
меня вспомнить дурачка Игошу Смерть в Кармане.
— На-ко, вчера еще бабенька принесла, в полдень, да забыла
я отдать. Миленькая бабенька-то, а уж как она тебе приходится — не знаю,
право!
Зачем
я рассказываю эти мерзости? А чтобы вы знали, милостивые государи, — это ведь не прошло! Вам нравятся страхи выдуманные, нравятся ужасы, красиво рассказанные, фантастически страшное приятно волнует вас. А
я вот знаю действительно страшное, буднично ужасное, и за
мною не отрицаемое
право неприятно волновать вас рассказами о нем, дабы вы вспомнили, как живете и в чем живете.
Неточные совпадения
Стихи на случай сохранились; //
Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий
мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды;
прав судьбы закон. // Паду ли
я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и тьмы приход!
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски.
Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! //
Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной,
я сказал. //
Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы,
право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, // По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы на аршин загрязнут, // Лишь на ходулях пешеход // По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.
«Куда? Уж эти
мне поэты!» // — Прощай, Онегин,
мне пора. // «
Я не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот это чудно. // Помилуй! и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (слушай,
прав ли
я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай…
право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл
меня…» — // «Кому же, милая моя? //
Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда
мне их и перечесть». —