Неточные совпадения
«Баловать»
не хотелось, но это
не мешало
мне и Людмиле говорить о том, о чем принято молчать. Говорили, конечно, по необходимости, ибо отношения полов в их грубой форме слишком часто и назойливо лезли в глаза, слишком обижали нас.
Незадолго перед этим Валёк отравил мою собаку;
мне очень
захотелось приманить эту, новую.
Я выбежал на тропу, собака странно изогнулась,
не ворочая шеей, взглянула на
меня зеленым взглядом голодных глаз и прыгнула в лес, поджав хвост. Осанка у нее была
не собачья, и, когда
я свистнул, она дико бросилась в кусты.
Мне почему-то
не хотелось верить, что она подарила, а мать приняла подарок. Когда же она напомнила
мне об этой тальме еще раз,
я посоветовал ей...
Он накрыл голову мою тяжелым бархатом,
я задыхался в запахе воска и ладана, говорить было трудно и
не хотелось.
В свободные часы
мне совершенно нечем жить; на убогой нашей улице — пусто, дальше —
не позволено уходить; на дворе сердитые, усталые землекопы, растрепанные кухарки и прачки, каждый вечер — собачьи свадьбы, — это противно
мне и обижает до того, что
хочется ослепнуть.
Я иду на чердак, взяв с собою ножницы и разноцветной бумаги, вырезаю из нее кружевные рисунки и украшаю ими стропила… Все-таки пища моей тоске.
Мне тревожно
хочется идти куда-то, где меньше спят, меньше ссорятся,
не так назойливо одолевают бога жалобами,
не так часто обижают людей сердитым судом.
Мне захотелось сделать ему приятное — подарить книгу. В Казани на пристани
я купил за пятачок «Предание о том, как солдат спас Петра Великого», но в тот час повар был пьян, сердит,
я не решился отдать ему подарок и сначала сам прочитал «Предание». Оно
мне очень понравилось, — все так просто, понятно, интересно и кратко.
Я был уверен, что эта книга доставит удовольствие моему учителю.
Эта усмешка смутила
меня, и
я не сумел объяснить, чего
мне хочется, а она говорила...
Ей нравились романы Марриета, Вернера, —
мне они казались скучными.
Не радовал и Шпильгаген, но очень понравились рассказы Ауэрбаха. Сю и Гюго тоже
не очень увлекали
меня,
я предпочитал им Вальтер Скотта.
Мне хотелось книг, которые волновали бы и радовали, как чудесный Бальзак. Фарфоровая женщина тоже все меньше нравилась
мне.
Я что-то уже читал о поэте в одном из журналов, но
мне хотелось, чтобы она сама рассказала о нем, и
я сказал, что
не слыхал.
Меня изругали, конечно, но ругань
не обижала
меня,
мне только одного
хотелось — сбежать вниз, встать на колени перед дамой, как стоял майор, и просить ее...
На четвертые сутки после этого
я ушел из дома.
Мне нестерпимо
хотелось проститься с Королевой Марго, но у
меня не хватило смелости пойти к ней, и, признаться,
я ждал, что она сама позовет
меня.
Но
я плохо преуспевал в заманивании покупателей и в торговле; эти угрюмые мужики, скупые на слова, старухи, похожие на крыс, всегда чем-то испуганные, поникшие, вызывали у
меня жалость к ним,
хотелось сказать тихонько покупателю настоящую цену иконы,
не запрашивая лишнего двугривенного.
Его слушали молча; должно быть, всем, как и
мне,
не хотелось говорить. Работали неохотно, поглядывая на часы, а когда пробило девять — бросили работу очень дружно.
Эти беседы
не давали
мне покоя —
хотелось знать, о чем могут дружески говорить люди, так
не похожие один на другого? Но, когда
я подходил к ним, казак ворчал...
Я слишком много стал думать о женщинах и уже решал вопрос: а
не пойти ли в следующий праздник туда, куда все ходят? Это
не было желанием физическим, —
я был здоров и брезглив, но порою до бешенства
хотелось обнять кого-то ласкового, умного и откровенно, бесконечно долго говорить, как матери, о тревогах души.
Мне хотелось говорить с ним о книгах, но он, видимо,
не любил книг и
не однажды советовал
мне...
— Кажется,
я скоро лягу, знаете, — сказал вотчим однажды, в дождливый день. — Такая глупая слабость! И ничего
не хочется…
Изо всех книжных мужиков
мне наибольше понравился Петр «Плотничьей артели»;
захотелось прочитать этот рассказ моим друзьям, и
я принес книгу на ярмарку.
Мне часто приходилось ночевать в той или другой артели; иногда потому, что
не хотелось возвращаться в город по дождю, чаще — потому, что за день
я уставал и
не хватало сил идти домой.
Я воротился на двор, к Ардальону, — он хотел идти со
мною ловить раков, а
мне хотелось рассказать ему об этой женщине. Но его и Робенка уже
не было на крыше; пока
я искал их по запутанному двору, на улице начался шум скандала, обычный для нее.
Мне хотелось познакомиться с шорником, о чем-то долго говорить с ним, но
я не решался подойти к нему, — Клещов смотрел на всех белесыми глазами так странно, точно
не видел перед собою никого.
И было в нем нечто неприятное
мне, мешавшее полюбить его, — а
хотелось любить этого человека
не только тогда, когда он пел.
Мне хотелось поговорить с ним, когда он трезв, но трезвый он только мычал, глядя на все отуманенными, тоскливыми глазами. От кого-то
я узнал, что этот на всю жизнь пьяный человек учился в казанской академии, мог быть архиереем, —
я не поверил этому. Но однажды, рассказывая ему о себе,
я упомянул имя епископа Хрисанфа; октавист тряхнул головою и сказал...
Я сразу понял, что человек
не пьян, а — мертв, но это было так неожиданно, что
не хотелось верить. Помню,
я не чувствовал ни страха, ни жалости, глядя на большой, гладкий череп, высунувшийся из-под пальто, и на синее ухо, —
не верилось, что человек мог убить себя в такой ласковый весенний день.
Я не люблю вещей,
мне ничего
не хотелось иметь, даже книги стесняли
меня.
У
меня ничего
не было, кроме маленького томика Беранже и песен Гейне;
хотелось приобрести Пушкина, но единственный букинист города, злой старичок, требовал за Пушкина слишком много.
В монастырь
не хотелось, но
я чувствовал, что запутался и верчусь в заколдованном круге непонятного. Было тоскливо. Жизнь стала похожа на осенний лес, — грибы уже сошли, делать в пустом лесу нечего, и кажется, что насквозь знаешь его.
Больше ни о чем
не хотелось спрашивать дядю. Грустно было с ним, и жалко было его; все вспоминались бойкие песни и этот звон гитары, сочившийся радостью сквозь мягкую грусть.
Не забыл
я и веселого Цыгана,
не забыл и, глядя на измятую фигуру дяди Якова, думал невольно...