Неточные совпадения
— Ну хоть
бы и Прошка, так
что ж за беда? — со злостью заметила она. Евсей встал.
— Я не столько для себя самой, сколько для тебя же отговариваю. Зачем ты едешь? Искать счастья? Да разве тебе здесь нехорошо? разве мать день-деньской не думает о том, как
бы угодить всем твоим прихотям? Конечно, ты в таких летах,
что одни материнские угождения не составляют счастья; да я и не требую этого. Ну, погляди вокруг себя: все смотрят тебе в глаза. А дочка Марьи Карповны, Сонюшка?
Что… покраснел? Как она, моя голубушка — дай бог ей здоровья — любит тебя: слышь, третью ночь не спит!
Разве
что у начальника твоего или у какого-нибудь знатного да богатого вельможи разгорятся на тебя зубы и он захочет выдать за тебя дочь — ну, тогда можно, только отпиши: я кое-как дотащусь, посмотрю, чтоб не подсунули так какую-нибудь, лишь
бы с рук сбыть: старую девку или дрянь.
— А где же Антон Иваныч? — спросил
бы всякий непременно с изумлением. —
Что с ним? да почему его нет?
— А мы-то на
что?
что я вам, чужой,
что ли? Да куда еще торопитесь умирать? того гляди, замуж
бы не вышли! вот
бы поплясал на свадьбе! Да полноте плакать-то!
— Вашими
бы устами да мед пить! Да
что вы мало взяли пирожка? возьмите еще!
— Ах, да! Ну, я вас не неволю. Кланяйтесь Федосье Петровне от меня, — скажите,
что я душевно огорчена ее печалью и сама
бы навестила, да вот бог, дескать, и мне послал горе — сына проводила.
— В
чем тут извиняться? Ты очень хорошо сделал. Матушка твоя бот знает
что выдумала. Как
бы ты ко мне приехал, не знавши, можно ли у меня остановиться, или нет? Квартира у меня, как видишь, холостая, для одного: зала, гостиная, столовая, кабинет, еще рабочий кабинет, гардеробная да туалетная — лишней комнаты нет. Я
бы стеснил тебя, а ты меня… А я нашел для тебя здесь же в доме квартиру…
Там проскакал сломя голову жандарм от губернатора к доктору, и всякий знает,
что ее превосходительство изволит родить, хотя по мнению разных кумушек и бабушек об этом заранее знать не следовало
бы.
— Как жаль,
что вы не сказали мне давеча, дядюшка: я
бы пошел вместе с вами.
— Дело, кажется, простое, — сказал дядя, — а они бог знает
что заберут в голову… «разумно-деятельная толпа»!! Право, лучше
бы тебе остаться там. Прожил
бы ты век свой славно: был
бы там умнее всех, прослыл
бы сочинителем и красноречивым человеком, верил
бы в вечную и неизменную дружбу и любовь, в родство, счастье, женился
бы и незаметно дожил
бы до старости и в самом деле был
бы по-своему счастлив; а по-здешнему ты счастлив не будешь: здесь все эти понятия надо перевернуть вверх дном.
— Должно. Не брось я твоих залогов, так, пожалуй,
чего доброго, ты помнил
бы ее лишний месяц. Я оказал тебе вдвойне услугу. Через несколько лет эти знаки напомнили
бы тебе глупость, от которой
бы ты краснел.
— Да, почти — вот только две строки осталось, — сейчас дочитаю; а
что? ведь тут секретов нет, иначе
бы оно не валялось так…
—
Что ж ты перестал играть на своих струнах? ну, милый, и подлинно глупа твоя Софья, если сделает такую штуку; надеюсь, у нее есть мать или кто-нибудь, кто
бы мог остановить ее?
— Нет, — отвечал дядя, — он не говорил, да мы лучше положимся на него; сами-то, видишь, затрудняемся в выборе, а он уж знает, куда определить. Ты ему не говори о своем затруднении насчет выбора, да и о проектах тоже ни слова: пожалуй, еще обидится,
что не доверяем ему, да пугнет порядком: он крутенек. Я
бы тебе не советовал говорить и о вещественных знаках здешним красавицам: они не поймут этого, где им понять! это для них слишком высоко: и я насилу вникнул, а они будут гримасничать.
— Как иногда в других — и в математике, и в часовщике, и в нашем брате, заводчике. Ньютон, Гутенберг, Ватт так же были одарены высшей силой, как и Шекспир, Дант и прочие. Доведи-ка я каким-нибудь процессом нашу парголовскую глину до того, чтобы из нее выходил фарфор лучше саксонского или севрского, так ты думаешь,
что тут не было
бы присутствия высшей силы?
— Поздравляю тебя, давно
бы ты сказал: из тебя можно многое сделать. Давеча насказал мне про политическую экономию, философию, археологию, бог знает про
что еще, а о главном ни слова — скромность некстати. Я тебе тотчас найду и литературное занятие.
— Перед мужем все обнаружится, а то, если рассуждать по-твоему, вслух, так, пожалуй, многие и век в девках просидят. Есть дуры,
что прежде времени обнаруживают то,
что следовало
бы прятать да подавлять, ну, зато после слезы да слезы: не расчет!
— Так
что же, дядюшка? Сказали
бы только,
что это человек с сильными чувствами,
что кто чувствует так, тот способен ко всему прекрасному и благородному и неспособен…
— Я не спрашивал, — отвечал дядя, — в кого
бы ни было — все одна дурь. В какую Любецкую? это
что с бородавкой?
— Ну, с цветка,
что ли, — сказал Петр Иваныч, — может быть, еще с желтого, все равно; тут
что попадется в глаза, лишь
бы начать разговор; так-то слова с языка нейдут. Ты спросил, нравится ли ей цветок; она отвечала да; почему, дескать? «Так», — сказала она, и замолчали оба, потому
что хотели сказать совсем другое, и разговор не вязался. Потом взглянули друг на друга, улыбнулись и покраснели.
— Ох, нет! Я предчувствую,
что ты еще много кое-чего перебьешь у меня. Но это
бы все ничего: любовь любовью; никто не мешает тебе; не нами заведено заниматься особенно прилежно любовью в твои лета, но, однако ж, не до такой степени, чтобы бросать дело; любовь любовью, а дело делом…
— Я не знаю, как она родится, а знаю,
что выходит совсем готовая из головы, то есть когда обработается размышлением: тогда только она и хороша. Ну, а по-твоему, — начал, помолчав, Петр Иваныч, — за кого же
бы выдавать эти прекрасные существа?
— Лучше
бы ты, Александр, выбранил или, уж так и быть, обнял меня,
чем повторять эту глупейшую фразу! Как это у тебя язык поворотился? «как никогда никто не любил!»
— Не все мужья одинаковы, мой милый: одни очень равнодушны к своим женам, не обращают внимания на то,
что делается вокруг них, и не хотят заметить; другие из самолюбия и хотели
бы, да плохи: не умеют взяться за дело.
— Первая половина твоей фразы так умна,
что хоть
бы не влюбленному ее сказать: она показывает уменье пользоваться настоящим; а вторая, извини, никуда не годится. «Не хочу знать,
что будет впереди», то есть не хочу думать о том,
что было вчера и
что есть сегодня; не стану ни соображать, ни размышлять, не приготовлюсь к тому, не остерегусь этого, так, куда ветер подует! Помилуй, на
что это похоже?
— Ну, в твоих пяти словах все есть,
чего в жизни не бывает или не должно быть. С каким восторгом твоя тетка бросилась
бы тебе на шею! В самом деле, тут и истинные друзья, тогда как есть просто друзья, и чаша, тогда как пьют из бокалов или стаканов, и объятия при разлуке, когда нет разлуки. Ох, Александр!
—
Что он не навестит нас никогда? Я вот еще вчера думала: хоть
бы, думаю, раз заехал когда-нибудь, а то нет — видно, занят?
Александр сделал невыразимое движение плечами. На лице его было «преглупое выражение», сказал
бы Петр Иваныч,
что, может быть, и правда, но зато сколько счастья в этом глупом выражении!
Ему противно было слушать, как дядя, разбирая любовь его, просто, по общим и одинаким будто
бы для всех законам, профанировал это высокое, святое, по его мнению, дело. Он таил свои радости, всю эту перспективу розового счастья, предчувствуя,
что чуть коснется его анализ дяди, то, того и гляди, розы рассыплются в прах или превратятся в назем. А дядя сначала избегал его оттого,
что вот, думал, малый заленится, замотается, придет к нему за деньгами, сядет на шею.
Адуев не совсем покойно вошел в залу.
Что за граф? Как с ним вести себя? каков он в обращении? горд? небрежен? Вошел. Граф первый встал и вежливо поклонился. Александр отвечал принужденным и неловким поклоном. Хозяйка представила их друг другу. Граф почему-то не нравился ему; а он был прекрасный мужчина: высокий, стройный блондин, с большими выразительными глазами, с приятной улыбкой. В манерах простота, изящество, какая-то мягкость. Он, кажется, расположил
бы к себе всякого, но Адуева не расположил.
—
Что это за дым такой на той стороне, хотела
бы я знать?..
Другой удовольствовался
бы таким ответом и увидел
бы,
что ему не о
чем больше хлопотать. Он понял
бы все из этой безмолвной, мучительной тоски, написанной и на лице ее, проглядывавшей и в движениях. Но Адуеву было не довольно. Он, как палач, пытал свою жертву и сам был одушевлен каким-то диким, отчаянным желанием выпить чашу разом и до конца.
—
Что ж
бы это такое было?
— Начнем с графа: положим, он примет твой вызов, положим даже,
что ты найдешь дурака свидетеля —
что ж из этого? Граф убьет тебя, как муху, а после над тобой же все будут смеяться; хорошо мщение! А ты ведь не этого хочешь: тебе
бы вон хотелось истребить графа.
— Ну так воля твоя, — он решит в его пользу. Граф, говорят, в пятнадцати шагах пулю в пулю так и сажает, а для тебя, как нарочно, и промахнется! Положим даже,
что суд божий и попустил
бы такую неловкость и несправедливость: ты
бы как-нибудь ненарочно и убил его —
что ж толку? разве ты этим воротил
бы любовь красавицы? Нет, она
бы тебя возненавидела, да притом тебя
бы отдали в солдаты… А главное, ты
бы на другой же день стал рвать на себе волосы с отчаяния и тотчас охладел
бы к своей возлюбленной…
— Видишь ли? сам во всем кругом виноват, — примолвил Петр Иваныч, выслушав и сморщившись, — сколько глупостей наделано! Эх, Александр, принесла тебя сюда нелегкая! стоило за этим ездить! Ты
бы мог все это проделать там, у себя, на озере, с теткой. Ну, как можно так ребячиться, делать сцены… беситься? фи! Кто нынче это делает?
Что, если твоя… как ее? Юлия… расскажет все графу? Да нет, этого опасаться нечего, слава богу! Она, верно, так умна,
что на вопрос его о ваших отношениях сказала…
— За
что тут благодарить? разве ты для нее, из угождения к ней любил? хотел услужить ей,
что ли? так для этого ты
бы лучше мать полюбил.
Ты
бы разглядел тогда,
что от нее больше и ожидать нельзя.
— А ты
бы хотел, чтоб она любила тихонько другого, а тебя продолжала уверять в любви? Ну, ты сам реши,
что ей делать, виновата ли она?
— Я боготворил
бы Наденьку, — продолжал Александр, — и не позавидовал
бы никакому счастью в мире; с Наденькой мечтал я провести всю жизнь — и
что же? где эта благородная, колоссальная страсть, о которой я мечтал? она разыгралась в какую-то глупую, пигмеевскую комедию вздохов, сцен, ревности, лжи, притворства, — боже! боже!
— Если б мне осталось утешение, — продолжал он, —
что я потерял ее по обстоятельствам, если б неволя принудила ее… пусть
бы даже умерла — и тогда легче было
бы перенести… а то нет, нет… другой! это ужасно, невыносимо! И нет средств вырвать ее у похитителя: вы обезоружили меня…
что мне делать? научите же! Мне душно, больно… тоска, мука! я умру… застрелюсь…
Ни мужчина мужчине, ни женщина женщине не простили
бы этого притворства и сейчас свели
бы друг друга с ходулей. Но
чего не прощают молодые люди разных полов друг другу?
— Дядюшка твердит,
что я должен быть благодарен Наденьке, — продолжал он, — за
что?
чем ознаменована эта любовь? всё пошлости, всё общие места. Было ли какое-нибудь явление, которое
бы выходило из обыкновенного круга ежедневных дрязгов? Видно ли было в этой любви сколько-нибудь героизма и самоотвержения? Нет, она все почти делала с ведома матери! отступила ли для меня хоть раз от условий света, от долга? — никогда! И это любовь!!! Девушка — и не умела влить поэзии в это чувство!
Лизавета Александровна вдруг покраснела. Она не могла внутренно не согласиться с племянником,
что чувство без всякого проявления как-то подозрительно,
что, может быть, его и нет,
что если б было, оно
бы прорвалось наружу,
что, кроме самой любви, обстановка ее заключает в себе неизъяснимую прелесть.
В его суждениях об этом видно было,
что он говорит как
бы слышанное и затверженное, но отнюдь не прочувствованное.
Однажды он пришел к тетке в припадке какого-то злобного расположения духа на весь род людской.
Что слово, то колкость,
что суждение, то эпиграмма, направленная и на тех, кого
бы нужно уважать. Пощады не было никому. Досталось и ей, и Петру Иванычу. Лизавета Александровна стала допытываться причины.
Лизавете Александровне стало жаль Александра; жаль его пылкого, но ложно направленного сердца. Она увидела,
что при другом воспитании и правильном взгляде на жизнь он был
бы счастлив сам и мог
бы осчастливить кого-нибудь еще; а теперь он жертва собственной слепоты и самых мучительных заблуждений сердца. Он сам делает из жизни пытку. Как указать настоящий путь его сердцу? Где этот спасительный компас? Она чувствовала,
что только нежная, дружеская рука могла ухаживать за этим цветком.
В этом мире небо кажется чище, природа роскошнее; разделять жизнь и время на два разделения — присутствие и отсутствие, на два времени года — весну и зиму; первому соответствует весна, зима второму, — потому
что, как
бы ни были прекрасны цветы и чиста лазурь неба, но в отсутствии вся прелесть того и другого помрачается; в целом мире видеть только одно существо и в этом существе заключать вселенную…
— А оттого,
что у этих зверей ты несколько лет сряду находил всегда радушный прием: положим, перед теми, от кого эти люди добивались чего-нибудь, они хитрили, строили им козни, как ты говоришь; а в тебе им нечего было искать:
что же заставило их зазывать тебя к себе, ласкать?.. Нехорошо, Александр!.. — прибавил серьезно Петр Иваныч. — Другой за одно это, если б и знал за ними какие-нибудь грешки, так промолчал
бы.