Неточные совпадения
Никогда не чувствовал он подобной потребности, да и в других не признавал ее, а глядел на них, на этих других, покойно, равнодушно, с весьма приличным выражением в лице и взглядом, говорившим: «Пусть-де их себе, а
я не
поеду».
— Нет,
я завтра
поеду с Catherine: она обещала заехать за
мной.
— Все это лишнее, ненужное, cousin! — сказала она, — ничего этого нет. Предок не любуется на
меня, и ореола нет, а
я любуюсь на вас и долго не
поеду в драму:
я вижу сцену здесь, не трогаясь с места… И знаете, кого вы напоминаете
мне? Чацкого…
— Тут живет губернатор Васильев… или Попов какой-то. (Бабушка очень хорошо знала, что он Попов, а не Васильев.) Он воображает, что
я явлюсь к нему первая с визитом, и не заглянул ко
мне: Татьяна Марковна Бережкова
поедет к какому-то Попову или Васильеву!
— Нет, нет, cousin, — мы
поехали в Париж: мужу дали поручение, и он представил
меня ко двору.
— Бабушка! — с радостью воскликнул Райский. — Боже мой! она зовет
меня:
еду,
еду! Ведь там тишина, здоровый воздух, здоровая пища, ласки доброй, нежной, умной женщины; и еще две сестры, два новых, неизвестных
мне и в то же время близких лица… «барышни в провинции! Немного страшно: может быть, уроды!» — успел он подумать, поморщась… — Однако
еду: это судьба посылает
меня… А если там скука?
«Как тут закипает! — думал он, трогая себя за грудь. — О! быть буре, и дай Бог бурю! Сегодня решительный день, сегодня тайна должна выйти наружу, и
я узнаю… любит ли она или нет? Если да, жизнь моя… наша должна измениться,
я не
еду… или, нет, мы
едем туда, к бабушке, в уголок, оба…»
— Нет, нет, кузина,
я не надеюсь и оттого, повторяю,
еду. Но вы сказали
мне, что вам скучно без
меня, что
меня вам будет недоставать, и
я, как утопающий, хватаюсь за соломинку.
—
Я не
поеду ни к кому, бабушка, — зевая, сказал Райский.
— Зачем тебе бабушка? Со
мной… с мужем.
Поехала бы со
мной?
— Сам не знаю, — сказал Райский, —
мне все равно, куда ни
ехать… Подвернулось письмо бабушки, она звала сюда,
я и приехал.
— Судьба придумает! Да сохрани тебя, Господи, полно накликать на себя! А лучше вот что:
поедем со
мной в город с визитами.
Мне проходу не дают, будто
я не пускаю тебя. Вице-губернаторша, Нил Андреевич, княгиня: вот бы к ней! Да уж и к бесстыжей надо заехать, к Полине Карповне, чтоб не шипела! А потом к откупщику…
— Как чем? Не велите знакомиться, с кем
я хочу, деньгами мешаете распоряжаться, как вздумаю, везете, куда
мне не хочется, а куда хочется, сами не
едете. Ну, к Марку не хотите,
я и не приневоливаю вас, и вы
меня не приневоливайте.
— Да ну его! — с досадой прибавила она, —
едешь, что ли, со
мной к Мамыкину?
— Покорно благодарю! Уж не знаю, соберусь ли
я, сама стара, да и через Волгу боюсь
ехать. А девочки мои…
— Мы без вас, бабушка, не
поедем, — сказала Марфенька, —
я тоже боюсь переезжать Волгу.
— Это
я вам принес живого сазана, Татьяна Марковна: сейчас выудил сам.
Ехал к вам, а там на речке, в осоке, вижу, сидит в лодке Иван Матвеич.
Я попросился к нему, он подъехал, взял
меня,
я и четверти часа не сидел — вот какого выудил! А это вам, Марфа Васильевна, дорогой, вон тут во ржи нарвал васильков…
— Нет, нет, ничего не хочу, — заторопился Викентьев, —
я съел целый пирог перед тем, как
ехать сюда…
—
Я с Марфенькой хочу
поехать на сенокос сегодня, — сказала бабушка Райскому, — твоя милость, хозяин, не удостоишь ли взглянуть на свои луга?
— Кто, кто передал тебе эти слухи, говори! Этот разбойник Марк? Сейчас
еду к губернатору. Татьяна Марковна, или мы не знакомы с вами, или чтоб нога этого молодца (он указал на Райского) у вас в доме никогда не была! Не то
я упеку и его, и весь дом, и вас в двадцать четыре часа куда ворон костей не занашивал…
— Ну,
я пришел с вами проститься — скоро
еду! — сказал Райский.
—
Я еще зайду к тебе, Козлов…
я на той неделе
еду, — обратился Райский к Леонтью.
«Да — она права: зачем ей доверять
мне? А мне-то как оно нужно, Боже мой! чтоб унять раздражение, узнать тайну (а тайна есть!) и уехать! Не узнавши, кто она, что она, — не могу
ехать!»
— Ты хочешь спросить,
еду ли
я, и скоро ли!..
—
Я сейчас к губернатору
еду, — сказал Райский, — он присылал. Прощайте!
— Принеси чемодан с чердака ко
мне в комнату:
я завтра
еду! — сказал он, не замечая улыбки Веры.
— Еще что Татьяна Марковна скажет! — говорила раздражительно, как будто с досадой уступая, Марья Егоровна, когда уже лошади были поданы, чтобы
ехать в город. — Если она не согласится,
я тебе никогда не прощу этого срама! Слышишь?
— Только смей! Если изомнешь шляпку,
я не
поеду! — прибавила она.
Ведь
я бы не
поехала ни за что к вам так скоро, если б он не напугал
меня вчера тем, что уж говорил с Марфой Васильевной.
— Нет, уж
мне теперь не до
еды!
—
Я — о Боже, Боже! — с пылающими глазами начал он, — да
я всю жизнь отдал бы — мы
поехали бы в Италию — ты была бы моей женой…
— Да
мне все равно, — мрачно ответил Райский, — здесь…
я устал, хочу развлечься, теперь
поеду в Петербург, а там в свое имение, в Р — ую губернию, а может быть, и за границу…
Губернатор ласково хлопнул рукой по его ладони и повел к себе, показал экипаж, удобный и покойный, — сказал, что и кухня
поедет за ним, и карты захватит. «В пикет будем сражаться, — прибавил он, — и
мне веселее
ехать, чем с одним секретарем, которому много будет дела».
— Бедный! Что с ним?
Я сейчас
поеду… Опасно?
— Ах, Боже мой! Ах, дура! — горевал он. — Бедный Леонтий! Мало ей самой было негласного скандала — нет, захотела публичного!.. Сейчас
поеду; ах, как
мне жаль его!
— Ах, бабушка!
я сейчас
поеду и скажу Марку…
Новостей много, слушай только… Поздравь
меня: геморрой наконец у
меня открылся! Мы с доктором так обрадовались, что бросились друг другу в объятия и чуть не зарыдали оба. Понимаешь ли ты важность этого исхода? на воды не надо
ехать! Пояснице легче, а к животу
я прикладываю холодные компрессы; у
меня, ведь ты знаешь — pletora abdominalis…» [полнокровие в системе воротной вены (лат.).]
Папашу оставляли в покое, занимались музыкой, играли, пели — даже не брали гулять, потому что (
я говорю тебе это по секрету, и весь Петербург не иначе, как на ухо, повторяет этот секрет), когда карета твоей кузины являлась на островах, являлся тогда и Милари, верхом или в коляске, и
ехал подле кареты.
Дела шли своим чередом, как вдруг однажды перед началом нашей вечерней партии, когда Надежда Васильевна и Анна Васильевна наряжались к выходу, а Софья Николаевна
поехала гулять, взявши с собой Николая Васильевича, чтоб завезти его там где-то на дачу, — доложили о приезде княгини Олимпиады Измайловны. Обе тетки поворчали на это неожиданное расстройство партии, но, однако, отпустили
меня погулять, наказавши через час вернуться, а княгиню приняли.
«Если сегодня не получу ответа, — сказано было дальше, — завтра в пять часов буду в беседке…
Мне надо скорее решать:
ехать или оставаться? Приди сказать хоть слово, проститься, если… Нет, не верю, чтобы мы разошлись теперь. Во всяком случае, жду тебя или ответа. Если больна,
я проберусь сам…»
— Как прощальный! — с испугом перебила она, —
я слушать не хочу! Вы
едете теперь, когда мы… Не может быть! Вы пошутили: жестокая шутка! Нет, нет, скорей засмейтесь, возьмите назад ужасные слова!..
— Поговори ей… и напиши
мне… — с мольбой заключил он, — а если она соберется… сюда… ты по телеграфу дай
мне знать:
я бы
поехал до Москвы, навстречу ей…