Неточные совпадения
— Ну, нет, не одно и то же: какой-то англичанин вывел комбинацию, что одна и та же сдача карт может повториться лет в тысячу
только… А шансы? А характеры игроков, манера каждого, ошибки!.. Не одно и то же! А
вот с женщиной биться зиму и весну! Сегодня, завтра…
вот этого я не понимаю!
Вот только никак не заставишь его о хозяйстве слушать: молод!
— Стало быть, прежде в юнкера —
вот это понятно! — сказал он. — Вы да Леонтий Козлов
только не имеете ничего в виду, а прочие все имеют назначение.
— В вас погибает талант; вы не выбьетесь, не выйдете на широкую дорогу. У вас недостает упорства, есть страстность, да страсти, терпенья нет!
Вот и тут, смотрите, руки
только что намечены, и неверно, плечи несоразмерны, а вы уж завертываете, бежите показывать, хвастаться…
—
Вот что значит Олимп! — продолжал он. — Будь вы просто женщина, не богиня, вы бы поняли мое положение, взглянули бы в мое сердце и поступили бы не сурово, а с пощадой, даже если б я был вам совсем чужой. А я вам близок. Вы говорите, что любите меня дружески, скучаете, не видя меня… Но женщина бывает сострадательна, нежна, честна, справедлива
только с тем, кого любит, и безжалостна ко всему прочему. У злодея под ножом скорее допросишься пощады, нежели у женщины, когда ей нужно закрыть свою любовь и тайну.
— За этот вопрос дайте еще руку. Я опять прежний Райский и опять говорю вам: любите, кузина, наслаждайтесь, помните, что я вам говорил
вот здесь…
Только не забывайте до конца Райского. Но зачем вы полюбили… графа? — с улыбкой, тихо прибавил он.
— Ничего, бабушка. Я даже забывал, есть ли оно, нет ли. А если припоминал, так
вот эти самые комнаты, потому что в них живет единственная женщина в мире, которая любит меня и которую я люблю… Зато
только ее одну и больше никого… Да
вот теперь полюблю сестер, — весело оборотился он, взяв руку Марфеньки и целуя ее, — все полюблю здесь — до последнего котенка!
— Отроду не видывала такого человека! — сказала бабушка, сняв очки и поглядев на него. —
Вот только Маркушка у нас бездомный такой…
— Ты хозяин, так как же не вправе? Гони нас вон: мы у тебя в гостях живем —
только хлеба твоего не едим, извини…
Вот, гляди, мои доходы, а
вот расходы…
—
Вот только на этой полке почти все попорчено: проклятый Марк! А прочие все целы! Смотри! У меня каталог составлен: полгода сидел за ним. Видишь!..
— Что вы за стары: нет еще! — снисходительно заметила она, поддаваясь его ласке. —
Вот только у вас в бороде есть немного белых волос, а то ведь вы иногда бываете прехорошенький… когда смеетесь или что-нибудь живо рассказываете. А
вот когда нахмуритесь или смотрите как-то особенно… тогда вам точно восемьдесят лет…
— А ведь в сущности предобрый! — заметил Леонтий про Марка, — когда прихворнешь, ходит как нянька, за лекарством бегает в аптеку… И чего не знает? Все!
Только ничего не делает, да
вот покою никому не дает: шалунище непроходимый…
— Нет, — начал он, — есть ли кто-нибудь, с кем бы вы могли стать вон там, на краю утеса, или сесть в чаще этих кустов — там и скамья есть — и просидеть утро или вечер, или всю ночь, и не заметить времени, проговорить без умолку или промолчать полдня,
только чувствуя счастье — понимать друг друга, и понимать не
только слова, но знать, о чем молчит другой, и чтоб он умел читать в этом вашем бездонном взгляде вашу душу, шепот сердца…
вот что!
— Э,
вот что! Хорошо… — зевая, сказал Райский, — я поеду с визитами,
только с тем, чтоб и вы со мной заехали к Марку: надо же ему визит отдать.
— Ты, сударыня, что, — крикнула бабушка сердито, — молода шутить над бабушкой! Я тебя и за ухо, да в лапти: нужды нет, что большая! Он от рук отбился, вышел из повиновения: с Маркушкой связался — последнее дело! Я на него рукой махнула, а ты еще погоди, я тебя уйму! А ты, Борис Павлыч, женись, не женись — мне все равно,
только отстань и вздору не мели. Я
вот Тита Никоныча принимать не велю…
— Не браню, а говорю
только: знай всему меру и пору.
Вот ты давеча побежала с Николаем Андреевичем…
— Ну, иной раз и сам: правда, святая правда! Где бы помолчать, пожалуй, и пронесло бы, а тут зло возьмет, не вытерпишь, и пошло! Сама посуди: сядешь в угол, молчишь: «Зачем сидишь, как чурбан, без дела?» Возьмешь дело в руки: «Не трогай, не суйся, где не спрашивают!» Ляжешь: «Что все валяешься?» Возьмешь кусок в рот: «
Только жрешь!» Заговоришь: «Молчи лучше!» Книжку возьмешь: вырвут из рук да швырнут на пол!
Вот мое житье — как перед Господом Богом!
Только и света что в палате да по добрым людям.
— Я никого не боюсь, — сказала она тихо, — и бабушка знает это и уважает мою свободу. Последуйте и вы ее примеру…
Вот мое желание!
Только это я и хотела сказать.
«
Вот и прекрасно, — думал он, — умница она, что пересадила мое впечатление на прочную почву.
Только за этим, чтоб сказать это ей все, успокоить ее — и хотел бы я ее видеть теперь!»
Вот тут Райский поверял себя, что улетало из накопившегося в день запаса мыслей, желаний, ощущений, встреч и лиц. Оказывалось, что улетало все — и с ним оставалась
только Вера. Он с досадой вертелся в постели и засыпал — все с одной мыслью и просыпался с нею же.
— Куда мне! — скромно возразил гость, — я
только так, из любопытства…
Вот теперь я хотел спросить еще вас… — продолжал он, обращаясь к Райскому.
В доме было тихо,
вот уж и две недели прошли со времени пари с Марком, а Борис Павлыч не влюблен, не беснуется, не делает глупостей и в течение дня решительно забывает о Вере,
только вечером и утром она является в голове, как по зову.
Вера была невозмутимо равнодушна к нему:
вот в чем он убедился и чему покорялся, по необходимости. Хотя он сделал успехи в ее доверии и дружбе, но эта дружба была еще отрицательная, и доверие ее состояло
только в том, что она не боялась больше неприличного шпионства его за собой.
—
Вот я
только вас испугалась теперь, а там ни воров, ни мертвецов нет.
— Я ничего не требую, Вера, я прошу
только дать мне уехать спокойно:
вот все! Будь проклят, кто стеснит твою свободу…
—
Вот я до логики-то и добираюсь, — сказал Марк, —
только боюсь, не две ли логики у нас!..
—
Вот, Борюшка, мы выгнали Нила Андреича, а он бы тебе на это отвечал как следует. Я не сумею. Я знаю
только, что ты дичь городишь, да: не погневайся! Это новые правила, что ли?
— Да, да, не скажет, это правда — от нее не добьешься! — прибавила успокоенная бабушка, — не скажет!
Вот та шептунья, попадья, все знает, что у ней на уме: да и та скорей умрет, а не скажет ее секретов. Свои сейчас разроняет,
только подбирай, а ее — Боже сохрани!
— Ты, мой батюшка, что! — вдруг всплеснув руками, сказала бабушка, теперь
только заметившая Райского. — В каком виде! Люди, Егорка! — да как это вы угораздились сойтись? Из какой тьмы кромешной! Посмотри, с тебя течет, лужа на полу! Борюшка! ведь ты уходишь себя! Они домой ехали, а тебя кто толкал из дома?
Вот — охота пуще неволи! Поди, поди переоденься, — да рому к чаю! — Иван Иваныч! —
вот и вы пошли бы с ним… Да знакомы ли вы? Внук мой, Борис Павлыч Райский — Иван Иваныч Тушин!..
— Я с удовольствием… Вера Васильевна:
вот зимой, как соберусь — прикажите
только… Это заманчиво.
— Вы скажите
только слово, можно мне любить вас? Если нет — я уеду —
вот прямо из сада и никогда…
— Или еще лучше, приходи по четвергам да по субботам вечером: в эти дни я в трех домах уроки даю. Почти в полночь прихожу домой.
Вот ты и пожертвуй вечер, поволочись немного, пококетничай! Ведь ты любишь болтать с бабами! А она
только тобой и бредит…
— Их держат в потемках, умы питают мертвечиной и вдобавок порют нещадно;
вот кто позадорнее из них, да еще из кадет — этих вовсе не питают, а
только порют — и падки на новое, рвутся из всех сил — из потемок к свету… Народ молодой, здоровый, свежий, просит воздуха и пищи, а нам таких и надо…
— Врал, хвастал, не понимал ничего, Борис, — сказал он, — и не случись этого… я никогда бы и не понял. Я думал, что я люблю древних людей, древнюю жизнь, а я просто любил… живую женщину; и любил и книги, и гимназию, и древних, и новых людей, и своих учеников… и тебя самого… и этот — город,
вот с этим переулком, забором и с этими рябинами — потому
только — что ее любил! А теперь это все опротивело, я бы готов хоть к полюсу уехать… Да, я это недавно узнал:
вот как тут корчился на полу и читал ее письмо.
—
Вот животное,
только о себе! — шептал опять Райский, читая чрез несколько строк ниже.
— Вы мне нужны, — шептала она: — вы просили мук, казни — я дам вам их! «Это жизнь!» — говорили вы: —
вот она — мучайтесь, и я буду мучаться, будем вместе мучаться… «Страсть прекрасна: она кладет на всю жизнь долгий след, и этот след люди называют счастьем!..» Кто это проповедовал? А теперь бежать: нет! оставайтесь, вместе кинемся в ту бездну! «Это жизнь, и
только это!» — говорили вы, —
вот и давайте жить! Вы меня учили любить, вы преподавали страсть, вы развивали ее…
— Может быть, — говорила она, как будто отряхивая хмель от головы. — Так что же? что вам? не все ли равно? вы этого хотели! «Природа влагает страсть
только в живые организмы, — твердили вы, — страсть прекрасна!..» Ну
вот она — любуйтесь!..
— Дайте мне силу не ходить туда! — почти крикнула она… —
Вот вы то же самое теперь испытываете, что я: да? Ну, попробуйте завтра усидеть в комнате, когда я буду гулять в саду одна… Да нет, вы усидите! Вы сочинили себе страсть, вы
только умеете красноречиво говорить о ней, завлекать, играть с женщиной! Лиса, лиса!
вот я вас за это, постойте, еще не то будет! — с принужденным смехом и будто шутя, но горячо говорила она, впуская опять ему в плечо свои тонкие пальцы.
— Да, — припомнила она и достала из кармана портмоне. — Возьмите у золотых дел мастера Шмита porte-bouquet. [подставку для букета (фр.).] Я еще на той неделе выбрала подарить Марфеньке в день рождения, —
только велела вставить несколько жемчужин, из своих собственных, и вырезать ее имя.
Вот деньги.
— То же, что всем! одна радость глядеть на тебя: скромна, чиста, добра, бабушке послушна… (Мот! из чего тратит на дорогие подарки,
вот я ужо ему дам! — в скобках вставила она.) Он урод, твой братец,
только какой-то особенный урод!
Перед ней —
только одна глубокая, как могила, пропасть. Ей предстояло стать лицом к лицу с бабушкой и сказать ей: «
Вот чем я заплатила тебе за твою любовь, попечения, как наругалась над твоим доверием… до чего дошла своей волей!..»
Она была счастлива — и
вот причина ее экстаза, замеченного Татьяной Марковной и Райским. Она чувствовала, что сила ее действует пока еще
только на внешнюю его жизнь, и надеялась, что, путем неусыпного труда, жертв, она мало-помалу совершит чудо — и наградой ее будет счастье женщины — быть любимой человеком, которого угадало ее сердце.
— Ты знаешь, нет ничего тайного, что не вышло бы наружу! — заговорила Татьяна Марковна, оправившись. — Сорок пять лет два человека
только знали: он да Василиса, и я думала, что мы умрем все с тайной. А
вот — она вышла наружу! Боже мой! — говорила как будто в помешательстве Татьяна Марковна, вставая, складывая руки и протягивая их к образу Спасителя, — если б я знала, что этот гром ударит когда-нибудь в другую… в мое дитя, — я бы тогда же на площади, перед собором, в толпе народа, исповедала свой грех!
Но это природа! это само по себе не делает, а
только усиливает скуку людям. А
вот — что с людьми сталось, со всем домом? — спрашивала Марфенька, глядя в недоумении вокруг.
Ужели даром бился он в этой битве и устоял на ногах, не добыв погибшего счастья. Была одна
только неодолимая гора: Вера любила другого, надеялась быть счастлива с этим другим —
вот где настоящий обрыв! Теперь надежда ее умерла, умирает, по словам ее («а она никогда не лжет и знает себя», — подумал он), — следовательно, ничего нет больше, никаких гор! А они не понимают, выдумывают препятствия!
«
Вот, значит — правда!» — подумал он, — «…что я пластик — и
только пластик.