Неточные совпадения
Он знал об этом, но притаился и пропустил этот
вопрос без внимания, не находя ничего занимательного знакомиться
с скучным, строгим, богатым домом.
— Я стал очеловечиваться
с тех пор, как начал получать по две тысячи, и теперь вот понимаю, что
вопросы о гуманности неразрывны
с экономическими…
Пустой, не наполненный день, вечер — без суеты, выездов, театра, свиданий — страшен. Тогда проснулась бы мысль,
с какими-нибудь докучливыми
вопросами, пожалуй, чувство, совесть, встал бы призрак будущего…
Перед ним была Софья: играя, он видел все ее, уже
с пробудившимися страстями, страдающую и любящую — и только дошло до
вопроса: «кого?» — звуки у него будто оборвались. Он встал и открыл форточку.
Его встретила хозяйка квартиры, пожилая женщина, чиновница, молча, опустив глаза, как будто
с укоризной отвечала на поклон, а на
вопрос его, сделанный шепотом,
с дрожью: «Что она?» — ничего не сказала, а только пропустила его вперед, осторожно затворила за ним дверь и сама ушла.
«Леонтий, бабушка! — мечтал он, — красавицы троюродные сестры, Верочка и Марфенька! Волга
с прибрежьем, дремлющая, блаженная тишь, где не живут, а растут люди и тихо вянут, где ни бурных страстей
с тонкими, ядовитыми наслаждениями, ни мучительных
вопросов, никакого движения мысли, воли — там я сосредоточусь, разберу материалы и напишу роман. Теперь только закончу как-нибудь портрет Софьи, распрощаюсь
с ней — и dahin, dahin! [туда, туда! (нем.)]»
Она вздрогнула, немного отшатнулась от стола и
с удивлением глядела на Райского. У нее в глазах стояли
вопросы: как он? откуда взялся? зачем тут?
Во время этого мысленного монолога она
с лукавой улыбкой смотрела на него и, кажется, не чужда была удовольствия помучить его и помучила бы, если б… он не «брякнул» неожиданным
вопросом.
— Для страсти не нужно годов, кузина: она может зародиться в одно мгновение. Но я и не уверяю вас в страсти, — уныло прибавил он, — а что я взволнован теперь — так я не лгу. Не говорю опять, что я умру
с отчаяния, что это
вопрос моей жизни — нет; вы мне ничего не дали, и нечего вам отнять у меня, кроме надежд, которые я сам возбудил в себе… Это ощущение: оно, конечно, скоро пройдет, я знаю. Впечатление, за недостатком пищи, не упрочилось — и слава Богу!
— За этот
вопрос дайте еще руку. Я опять прежний Райский и опять говорю вам: любите, кузина, наслаждайтесь, помните, что я вам говорил вот здесь… Только не забывайте до конца Райского. Но зачем вы полюбили… графа? —
с улыбкой, тихо прибавил он.
— Ну, мы затеяли
с тобой опять старый, бесконечный спор, — сказал Райский, — когда ты оседлаешь своего конька, за тобой не угоняешься: оставим это пока. Обращусь опять к своему
вопросу: ужели тебе не хочется никуда отсюда, дальше этой жизни и занятий?
Теперь при ней состоял заезжий юноша, Michel Рамин, приехавший прямо
с школьной скамьи в отпуск. Он держал себя прямо, мундир у него
с иголочки: он всегда застегнут на все пуговицы, густо краснеет, на
вопросы сиплым, робким басом говорит да-с или нет-с.
Ему хотелось бы закидать ее
вопросами, которые кипели в голове, но так беспорядочно, что он не знал,
с которого начать.
«Где она теперь, что делает одна? Отчего она не поехала
с бабушкой и отчего бабушка даже не позвала ее?» — задавал он себе
вопросы.
Когда она обращала к нему простой
вопрос, он, едва взглянув на нее, дружески отвечал ей и затем продолжал свой разговор
с Марфенькой,
с бабушкой или молчал, рисовал, писал заметки в роман.
Его отвлекали, кроме его труда, некоторые знакомства в городе, которые он успел сделать. Иногда он обедывал у губернатора, даже был
с Марфенькой, и
с Верой на загородном летнем празднике у откупщика, но, к сожалению Татьяны Марковны, не пленился его дочерью, сухо ответив на ее
вопросы о ней, что она «барышня».
Ночью он не спал, днем ни
с кем не говорил, мало ел и даже похудел немного — и все от таких пустяков, от ничтожного
вопроса: от кого письмо?
Он порисовал еще
с полчаса Крицкую, потом назначил следующий сеанс через день и предался
с прежним жаром неотвязному
вопросу все об одном: от кого письмо? Узнать и уехать — вот все, чего он добивался. Тут хуже всего тайна: от нее вся боль!
Но та пресмыкалась по двору взад и вперед, как ящерица, скользя бедром, то
с юбками и утюгом, то спасаясь от побоев Савелья —
с воем или
с внезапной, широкой улыбкой во все лицо, — и как избегала брошенного мужем вслед ей кирпича или полена, так избегала и
вопросов Райского. Она воротила лицо в сторону, завидя его, потупляла свои желтые, бесстыжие глаза и смотрела, как бы шмыгнуть мимо его подальше.
— А заметили ли вы, что Вера
с некоторых пор как будто… задумчива? — нерешительно спросил Райский, в надежде, не допытается ли как-нибудь от бабушки разрешения своего мучительного «
вопроса» о синем письме.
Не только Райский, но и сама бабушка вышла из своей пассивной роли и стала исподтишка пристально следить за Верой. Она задумывалась не на шутку, бросила почти хозяйство, забывала всякие ключи на столах, не толковала
с Савельем, не сводила счетов и не выезжала в поле. Пашутка не спускала
с нее, по обыкновению, глаз, а на
вопрос Василисы, что делает барыня, отвечала: «Шепчет».
Вера была тоже не весела. Она закутана была в большой платок и на
вопрос бабушки, что
с ней, отвечала, что у ней был ночью озноб.
— Кто тут? — громко закричал голос, и
с этим
вопросом идущий навстречу начал колотить что есть мочи в доску.
— Ах, Вера! — сказал он
с досадой, — вы все еще, как цыпленок, прячетесь под юбки вашей наседки-бабушки: у вас ее понятия о нравственности. Страсть одеваете в какой-то фантастический наряд, как Райский… Чем бы прямо от опыта допроситься истины… и тогда поверили бы… — говорил он, глядя в сторону. — Оставим все прочие
вопросы — я не трогаю их. Дело у нас прямое и простое, мы любим друг друга… Так или нет?
Но Козлов не слыхал
вопроса, сел на постель и повесил голову. Вера шепнула Райскому, что ей тяжело видеть Леонтья Ивановича, и они простились
с ним.
— Где monsieur Борис? — спрашивала уже в пятый раз Полина Карповна, и до ужина, и после ужина, у всех. Наконец обратилась
с этим
вопросом и к бабушке.
— Какие тут еще сомнения,
вопросы, тайны! — сказал он и опять захохотал, качаясь от смеха взад и вперед. — Статуя! чистота! красота души! Вера — статуя! А он!.. И пальто, которое я послал «изгнаннику», валяется у беседки! и пари свое он взыскал
с меня, двести двадцать рублей да прежних восемьдесят… да, да! это триста рублей!.. Секлетея Бурдалахова!
Бабушка отпускала Марфеньку за Волгу, к будущей родне, против обыкновения молчаливо,
с некоторой печалью. Она не обременяла ее наставлениями, не вдавалась в мелочные предостережения, даже на
вопросы Марфеньки, что взять
с собой, какие платья, вещи — рассеянно отвечала: «Что тебе вздумается». И велела Василисе и девушке Наталье, которую посылала
с ней, снарядить и уложить, что нужно.
Задумывалась она над всем, чем сама жила, — и почувствовала новые тревоги, новые
вопросы, и стала еще жаднее и пристальнее вслушиваться в Марка, встречаясь
с ним в поле, за Волгой, куда он проникал вслед за нею, наконец в беседке, на дне обрыва.
На
вопрос, «о чем бабушка
с Верой молчат и отчего первая ее ни разу не побранила, что значило — не любит», Татьяна Марковна взяла ее за обе щеки и задумчиво, со вздохом, поцеловала в лоб. Это только больше опечалило Марфеньку.
— Погоди, Вера! — шептал он, не слыхав ее
вопроса и не спуская
с нее широкого, изумленного взгляда. — Сядь вот здесь, — так! — говорил он, усаживая ее на маленький диван.
Тут кончались его мечты, не смея идти далее, потому что за этими и следовал естественный
вопрос о том, что теперь будет
с нею? Действительно ли кончилась ее драма? Не опомнился ли Марк, что он теряет, и не бросился ли догонять уходящее счастье? Не карабкается ли за нею со дна обрыва на высоту? Не оглянулась ли и она опять назад? Не подали ли они друг другу руки навсегда, чтоб быть счастливыми, как он, Тушин, и как сама Вера понимают счастье?
Он принимался чуть не сам рубить мачтовые деревья, следил прилежнее за работами на пильном заводе, сам, вместо приказчиков, вел книги в конторе или садился на коня и упаривал его, скача верст по двадцати взад и вперед по лесу, заглушая свое горе и все эти
вопросы, скача от них дальше, — но
с ним неутомимо, как свистящий осенний ветер, скакал
вопрос: что делается на той стороне Волги?